Церковно-библейский дух, или характер проповеди

Требование это вполне понятно. Ведь проповедь, по существу, есть не что иное, как раскрытие и истолкование библейского учения; затем, она говорится обыкновенно в церкви и во всяком случае проповедник выступает в своей проповеди как представитель Церкви, как выразитель ее учения. Поэтому естественно, чтобы проповедь не была чем-то чуждым в храме Божием: она должна быть проникнута тем же духом, который веет в церковных молитвах, чтениях и песнопениях. Форма проповеди также не безразлична. Она должна гармонировать с содержанием ее, как бы естественно вытекать из общего церковно-библейского духа проповеди. Вопреки довольно широко распространенному мнению, что форма дело второстепенное, надо сказать, что форма всегда тесно связана с содержанием: все внутреннее всегда стремится найти себе достойное внешнее выражение. Таков вообще естественный закон духовной жизни. Так должно быть и в проповеди. Материя сама творит себе форму, и форма вырастает из нее и неразрывно связана с нею, как душа с телом.
Каково же главное условие, дабы проповедь носила церковно-библейский характер как по содержанию, так и по форме? Для этого главное, чтобы сам проповедник был проникнут церковно-библейским духом. Все зависит здесь от чувства проповедника, исполненного христианским духом и находящего себе выражение в слове. Надо знать, что ведь проповедник — это не просто передаточная станция, какой-то канал, по которому церковно-библейское учение переходит к другим людям.
Истина, им возвещаемая, проходит через горнило его ума и перерабатывается в лаборатории его сердца — отсюда она и получает свой характерный облик, в котором и является перед народом. Вот почему вполне естественно, что одну и ту же истину разные проповедники могут излагать различно, каждый по-своему, в зависимости от своего внутреннего настроения.
Требуемые в проповеди церковно-библейский характер и тон могут быть не только тогда, когда проповедник говорит о самых возвышенных тайнах веры, но и тогда, когда ему приходится говорить и о потребностях плотского человека, о самых низких материях. Наоборот, чисто церковного духа может не быть даже тогда, когда речь идет о высоких догматических предметах. В средневековых схоластических проповедях и при изложении чисто христианского учения иногда встречаются шутки, забавные анекдоты и даже цинические выражения, грубо нарушающие святость речи и необходимый церковно-библейский характер таких проповедей. Иногда истины христианские могут раскрываться языком школы, проникнутой рационалистическим духом, или языком светской литературы; в содержании такой проповеди может и не быть ничего антихристианского, но дух ее таков, что не располагает слушателей к принятию умом и сердцем излагаемых истин и тем менее способен подвигнуть волю в направлении следования Закону Божию. Такая проповедь не достигнет цели.
Эта нематериальная сущность, неосязаемость, неуловимость церковно-библейского духа в проповеди делает то, что описать, наглядно представить себе его нельзя; невозможно и научиться ему с помощью каких-либо искусственных, внешних приемов. Церковно-библейский дух, желательный и требуемый в проповеди, может быть в слове только того проповедника, который весь проникнут благочестием, питает благоговение к Слову Божию и учению Церкви и кто воплотил в себе дух Евангелия. У такого проповедника само собой выльется слово, в котором будет чувствоваться особенный, не земной, не мирской характер, о чем бы он ни говорил. Человек такого духа не может допустить никакого неблагоговейного выражения. Он не скажет просто: «Христос» или «Иисус», а скажет: «Господь Иисус Христос»; не дерзнет сказать «Мария», а скажет: «Пресвятая Дева Мария» или «Пресвятая Богородица», не скажет: «Павел, Василий», а скажет: «св. ап. Павел», «св. Василий Великий» и т. д. Это, так сказать, видимое проявление церковно-библейского духа в проповеди.
Другое видимое проявление церковно-библейского духа в проповеди — это частое обращение к Свящ. Писанию и благоговение перед ним как перед Словом Божиим. В этом отношении образец для нас — Сам Господь Иисус Христос, Который при изложении Своего учения постоянно приводил ссылки на Св. Писание и подтверждал ими истинность Своих слов. Уже при самом начале Своей проповеди Он подтвердил великое ненарушимое значение Слова Божия, говоря: «Аминь глаголю вам: дондеже прейдет небо и земля, иота едина или едина черта не прейдет от закона» (Мф. 5:18). Все назидательные речи Господа базируются на слове Писания. Вспомним хотя бы, как спросил Его однажды один законник: «Учителю, что сотворив, живот вечный наследую?» И получил ответ: «В законе что писано есть? Како чтеши?» — и словами закона наставляет его (Лк. 10:25—26). И не один раз, а многократно Господь обращает внимание иудеев на «закон и пророки», т. е. на ветхозаветные книги Свящ. Писания как на высший авторитет в вопросах веры и благочестия (напр., Мф. 22:29, 31—32; Мф. 12:3—5; Мф. 9:13; 12:7; Пс. 6:6; Мк. 11:17; Мф. 21:13; Лк. 19:48; Мф. 19:4; Мф. 22:43—45; 26:46; 26:24; Лк. 24:25—27, 44).
Но Господь не только ссылался на букву Писания, а еще старался всячески доводить слушателей до уразумения глубокого смысла, содержащегося в том или другом месте Писания. Важны для нас и те обороты речи, которые употреблял Господь, ссылаясь на Писания. Он говорил: «Несте ли чли в законе или писаниях?» (Мф. 21:46), «В законе что писано есть? Како чтеши?» (Лк. 10:26). Этим Господь хотел выразить, что иудеям должно хорошо быть известно Слово Божие и что несомненно оно является для них высшим авторитетом, к которому надо прибегать для разрешения всех недоумений.
Такое же знакомство с Словом Божиим, с Божественным Евангелием должно быть в еще большей мере у нас, христиан, получивших еще более высокое и совершенное учение, нежели ветхозаветные иудеи. А в особенности, конечно, такое основательное знакомство со Словом Божиим должно быть у христианских пастырей-проповедников.
Нашими руководителями в способе проповедничества могут быть свв. отцы-проповедники. У них мы и должны учиться тому, как нам проповедовать и какой характер давать своему проповедническому слову. В своих проповедях свв. отцы более всего и прежде всего занимаются истолкованием Свящ. Писания, и дух Евангелия, дух Божественного Писания проникает собою и оживотворяет их слово. Когда они говорят и не на тексты Писания, все равно авторитет Слова Божия неизменно как бы стоит перед их мысленным взором и они каждый раз прибегают к нему, когда хотят подкрепить свое рассуждение и дать ему убедительную для слушателей силу. Читая проповеди свв. отцов, вы видите и чувствуете, что не «дух мира» руководит ими и двигает их мысль и сердце, а «дух, иже от Бога» (1 Кор. 11:12).
Хорошо каждому проповеднику приводить в своих проповедях цитаты из свв. отцов, которые, после библейских писателей, наиболее исполнены Духом Божиим, но еще лучше, еще необходимее для проповедника самому проникнуться духом святоотеческих творений, приобрести как бы внутреннее сродство с их духом. А это сродство приобретается, когда проповедник постоянно питает себя их творениями и ищет в них по каждому поводу руководственных для себя указаний. Чем более знакомится проповедник с святоотеческими творениями, тем более он усваивает себе тот тон и характер, которым они проникнуты и которыми должна отличаться церковная проповедь.
В последнее время среди индифферентного к вере светского общества часто наблюдается, как проповедники в своих проповедях стараются как можно реже пользоваться библейскими изречениями и цитатами из свв. отцов. Они как бы боятся уронить достоинство своей проповеди в очах людей, утративших дух церковности, и стараются подкреплять свои мысли из источников светской мудрости, ссылаясь на философию, литературу и данные из светских наук. Конечно, и такая речь может быть полезной для слушателей: преступления не совершает тот, кто вводит в свою речь, произносимую с церковной кафедры, элемент рациональный, светский и заслоняет им элемент священно-церковный. Но прилично ли это? вяжется ли это со святостью места? В священной одежде выходит на церковный амвон проповедник: хорошо ли, прилично ли ему в этой одежде говорить так, таким тоном и языком, как говорит какой-либо светский писатель в журнальной статье?
Некоторые из таких проповедников свое редкое обращение к Библии думают оправдать тем, что Библия в современном обществе, в так называемой интеллигенции, уже не пользуется прежним исключительным авторитетом и что поэтому доказательства из Библии не убедительны или по крайней мере малоубедительны длялюдей светского просвещения, разошедшегося с верой. При всей кажущейся его справедливости такой довод не может, однако, служить оправданием для проповедника, избегающего пользоваться Библией. Если для некоторых слушателей Библия и не имеет непререкаемого авторитета, то для самого проповедника Библия должна иметь значение первостепенной важности как книга богодухновенная, и он должен ценить эту книгу выше всех других книг, написанных людьми под воздействием их естественного разума. Если и замечается у слушателей неуважение или только недостаточное уважение к Библии, то проповедник не приспособляться должен к этому неуважению, а напротив должен со всею силой и искренностью чувства показать, дать почувствовать слушателям свое глубокое благоговение перед этой книгой, данной нам от Бога. Притом необходимо помнить, что неуважение к Слову Божию происходит главным образом от малого знакомства с ним. Многие в нынешнее время знакомы с Евангелием только понаслышке, а сами никогда не брали в руки эту священную книгу, а судят о ней только по модным отзывам отрицательной критики. Долг проповедника — умело раскрыть перед слушателями все неоцененные сокровища сокрытой в ней Божественной Премудрости и заставить их оценить и полюбить эту книгу, а не стесняться своего собственного уважения к ней и приспособляться к темным и невежественным во всем, что касается вопросов веры, неверам и полуверам.
В связи с вопросом о церковно-библейском характере проповеди естественно возникает вопрос и о том, как, в каком тексте — русском или церковнославянском — приводить изречения Свящ. Писания? В настоящее время многие считают церковнославянский язык устарелым, непонятным, а потому склонны требовать не только тексты Свящ. Писания приводить в русском переводе, но даже и все богослужение перевести на русский язык. Думать так является несомненно большой ошибкой. Высота и святость богослужения и Божественного Слова вообще естественно требуют, чтобы и самый язык его отличался от нашего обычного житейского говора. Церковно-богослужебный язык для Божественного Слова то же самое, что священное облачение, ризы для священнослужителя, совершающего богослужение. Было бы странным и неблагоприличным, если бы кто-либо дерзнул совершать богослужение в обычном светском костюме. Точно так же странно и до вульгарности неблагоприлично звучали бы наши церковные песнопения, переведенные на обычный разговорный язык. Совершенно также необходимо церковно-словесное облачение для библейского текста, ибо оно служит к возвышению его над нашим обыденным словом и невольно внушает к себе большее благоговение. Говорят, что церковнославянский язык непонятен. Есть, правда, в нем кое-что малопонятное и неудобовразумительное для современных интеллигентов, но ведь это потому, что интеллигенция наша со времен петровских все дальше и дальше уходит от Церкви и дошла до того, что не только церковнославянский, но и свой родной русский язык презирала, а предпочитала говорить на языках иностранных, в особенности — на французском. Но ведь это ненормальное, болезненное явление. Неужели же нужно мириться с ним и приспособляться к нему, поступаясь своими идейными соображениями?
Все люди церковно настроенные и любящие Слово Божие и наше богослужение отлично понимают церковнославянские тексты и выражения и не хотели бы слышать в храме вульгарной обыденной речи. А кому кажется церковнославянский язык непонятным, то почему бы тому не употребить несколько труда и усилий, дабы познакомиться с ним поближе? Это гораздо проще и легче, чем изучить, например, немецкий, французский или английский языки. А между тем наши интеллигенты прекрасно владели иностранными языками, обучаясь им с детства, а церковнославянского языка знать не хотели и чуждались его, хотя это наш родной язык, от которого произошла и наша русская литературная речь, а главное, что каждому верующему должно быть особенно дорого, — это язык, на который было переведено с греческого Слово Божие и наше православное богослужение, это — наш священный язык. Почему же пренебрегать им и не стараться изучить его, если он кажется малопонятным? Впрочем, при беспристрастном отношении к нему найдем, что малопонятного в нем очень мало, а большинство слов и выражений более или менее вполне совпадают с русскими, но зато звучат гораздо благолепнее, как бы величественнее и торжественнее, что вполне и приличествует языку священному.
Встречаются в Священном Писании места неудобовразумительные, но они таковы на всяком языке, на каком бы ни приводились, и требуют разъяснения. Так и все тексты в проповеди, которые могут показаться непонятными, каждый проповедник может тут же разъяснить их путем перифраза. Так и советует поступать наш знаменитый иерарх-проповедник, Московский митрополит Филарет: «В церковных поучениях, — говорит он, — тексты Свящ. Писания должны быть приводимы по существующему славянскому переводу. Такое приведение может сопровождаться изложением текста на русском наречии, если то нужно по свойству текста или по степени образования слушателей».
Церковно-библейский дух проповеди требует, кроме того, чтобы и самый язык проповеди обладал своими специфическими особенностями, характерными именно для церковной проповеди и отличающими его от того языка, которым пишутся, например, светские сочинения, газетные и журнальные статьи. В проповеди идет речь о возвышенных предметах, заимствованных из Божественного учения, к которым слушатели должны быть настроены благоговейно. Уместно ли и прилично ли говорить об этих возвышенных предметах обыкновенным повседневным разговорным языком или тем хлестким развязным языком, каким пишутся газетные фельетоны? Уместны ли здесь какие-либо шутки, анекдоты, нечистоплотные сравнения? Допустима ли на церковном амвоне такая распущенность речи, такая легкость языка, какой нисколько не стесняется иной раз рассыпаться в своем произведении какой-либо светский писатель? Конечно, нет. Этого не допускает как высота предметов, о которых говорится в церкви, так и высота цели проповедника — спасение душ человеческих, и святость места — храма Божия, где проповедь говорится, и, наконец, высота самого проповеднического служения, в котором проповедник выступает как посланник Самого Господа Иисуса Христа, повелевшего Своим апостолам, а в лице их и всем их преемникам-пастырям учить народы блюсти все, что заповедал Он. Проповедник всегда должен чувствовать и сознавать, что он не обыкновенный мирской, светский учитель, а учитель церковный, возвещающий не свое учение, не свое умствование, а веру, данную свыше от Бога и хранимую в Церкви. Он выступает со словом назидания во Имя Божие, во Имя Отца и Сына и Святаго Духа, как принято у нас говорить перед началом каждой проповеди. Как же проповедовать во Имя Божие и в то же время допускать себе несдержанную вольность и распущенность языка? Нет, каждому мало-мальски чуткому человеку ясно, что язык проповеди должен быть особенный, стиль проповеди должен быть возвышенный. Это не значит, что в проповеди надо употреблять какие-либо напыщенные выражения, далекие от желанной простоты. Вовсе нет: истинная высота и не нуждается в искусственных прикрасах — она вполне совместима с простотой речи. Поучительным образцом для нас в этом отношении должны служить речи Господа, записанные в Евангелии. Они просты и вместе с тем возвышенны. Этому искусству надо учиться. Точно так же и речи апостолов отличаются простотой, соединенной с каким-то особенным благородством и возвышенностью стиля. Трудно выразить это словами: это можно только почувствовать. Возвышенный характер речи дает не какая-либо внешняя оболочка, не искусственные приемы красноречия, а то настроение, благоговейное и святое, в каком должен быть проповедник, излагающий народу возвышенные истины веры. Эта характерная особенность проповеднического языка у гомилетов обычно называется библеизмом. Этого библеизма в проповеди требуют не только наши и римо-католические гомилетики, но и протестантские, которые вообще гораздо свободнее относятся к требованиям церковности, чем мы и римо-католики. Согласно определению одного из выдающихся западных гомилетов (Жибера) «библеизм языка» означает то, что проповедник свой язык, образ своего выражения должен стараться приближать к священному языку Библии». С этой точки зрения представляется неуместным в проповеди употребление разных иностранных слов, специальных терминов, недоступных пониманию широкой массы верующих и заимствованных из области светского знания, и наоборот: необходимо употребление тех слов, заимствованных из Слова Божия, которые для проповеди являются как бы своего рода техническими словами, напр.: «благодать», «грехопадение», «таинство» и т. п. Вместе с тем едва ли кто-нибудь решится возражать, что в проповеди гораздо приличнее сказать «чело» — нежели «лоб», «очи» — нежели «глаза», «ланиты» — нежели «щеки», «уста» — нежели «рот» и т. д. Что было бы, например, говорит наш известный гомилет Амфитеатров, «если бы мы, подражая светскому языку, вместо «Господь Иисус» стали бы говорить «Господин Иисус», вместо «братие» — «братцы», вместо «крещение» — «купание», вместо «таинство» — «секрет», вместо «чудо» -"диковинка» и т. п. Не дико ли звучало бы, если бы проповедник, выйдя на амвон, начал бы свою проповедь светским обращением: «Милостивые государыни и милостивые государи!»?» Для каждого, кто не потерял вполне духа церковности, совершенно ясно, что неуместны в проповеди подобные светские замашки и что язык проповеди должен быть особенный, не похожий на обыкновенную разговорную светскую речь. В этом и состоит первое требование, предъявляемое к характеру проповеди: церковно-библейский дух ее.