«Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих. Встал и пошел к отцу своему.» (Лук. 15:18–20).

Итак, сознание опасности греховного состояния своего, чувство своей духовной бедности и беспомощности, предчувствие угрожающей грешнику вечной погибели — вот начало истинного покаяния! Это болезненное, тяжелое, подавляющее душу чувство своего бедственного состояния возбуждает в грешнике, как в блудном сыне, святую решимость оставить все и идти с раскаянием и молитвой к Отцу своему. Этого именно и желает нам Господь Иисус Христос, пришедший взыскать и спасти погибшего; к этому и призывает нас благодать Божья; этого и ожидает от нас милосердие и долготерпение Отца небесного.

«Встану, пойду к отцу моему», говорит пришедший в себя несчастный юноша, настигнутый нищетой и бедствиями вне дома отеческого.

Что может еще привязывать меня к этой чуждой стране, где все меня оставило, где испытал я столько бедствий, где купленные дорогой ценой удовольствия так жестоко обманули меня? Что могу я ожидать здесь, кроме крайнего посрамления и бесчестия, кроме ужасной смерти от голода? Знаю, что я недостоин уже назваться сыном столь любившего меня и столь жестоко оскорбленного мной отца, что преступления мои лишили меня права на всякое участие в благах отеческого дома, что безрассудство мое погубило все, чем напрасно одарила меня любовь отца моего, — и нечего мне ожидать от него, кроме гнева и заслуженного наказания. Но от руки отеческой легко и утешительно и самое суровое наказание, так как любовь отца не попустит погибнуть лютой смертью и преступному сыну. В доме отеческом быть и рабом, наемником будет для меня величайшим счастьем.

«Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобой, и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих.»

Таковы, братия мои, чувства истинно кающегося грешника. Он чувствует всю безысходную тяжесть, всю безнадежность своего греховного состояния; он почитает себя недостойным помилования, но достойным всякого осуждения и муки; он оживляется одной надеждой на милосердие Отца небесного.

Что приобрел я, спрашивает он самого себя, — что приобрел я, предавшись суетной греховной жизни, и что ожидать мне в будущем? Где те радости, которых искал я в мире — улетели они и оставили уме скорбь и болезнь душевную. Где блаженство, которого там много обещали мне удовольствия плотские? Увы, это была мечта, которая рассеялась, как сновидение, и оставила за собой изнеможение тела, томление духа, сокрушение сердца, угрызения совести. Где это счастье, за которым гонялся, которого искал я повсюду и которое так обольстительно манило меня все дальше и дальше? Это был пустой призрак, который не насытил жажды души моей, не наполнил сердца моего так, чтобы не оставалось желать ничего более, не принес духу моему вожделенного спокойствия и блаженства, не усладил совести моей тем животворным утешением, которым услаждаем невинность и добродетель!

Что обмануло раз, обманет и в другой, будет обманывать и всегда. Что оказалось пустым и ничтожным в прошедшем, тем же самым окажется и в будущем. A дни мои преходят и исчезают; время жизни сокращается, и смерть уже при дверях. Что же, если она постигнет меня таким, каким я был доселе? Как явлюсь я перед лицом Господа и Владыки живота моего? С чем предстану я перед Спасителем и Судьей моим?

Где те сокровища, которыми обогатила меня любовь Отца небесного? Я расточил их в угоду страстям моим. Где невинность, с которой вышел я из купели крещения и которую стяжал мне Христос Господь Своей Кровью? Я продал ее за греховные наслаждения. Где завет благодати, который запечатлен кровью Сына Божьего, с его обетованиями жизни вечной? Я попрал его грехами моими, я отрекся обетований жизни вечного и наследовал осуждение вечной смерти. Где сыновнее дерзновение, с которым чада Божьи приступают к престолу Отца небесного, призывают его всесвятое имя в молитве своей и приемлют от Него благодать?

Увы, я не смею и вспомнить о страшном и величественном имени Божьем, не смею возвести взора своего на небо, чтобы не встретить в нем свидетеля беззаконий моих и обличителя грехов моих. Все дары Божьи погублены; все благодатные и естественные дарования истрачены; разум осуетился в нечистых помышлениях, превратился в неискусный ум, склонный лишь творить непотребное. Сердце растлилось преступными пожеланиями и сделалось игралищем страстей, совесть убита и подавлена сознанием множества грехов моих, и бежит, как преступный раб, от лица Божьего. Все силы душевные и телесные сделались орудиями неправды и беззакония, нечистоты и скверны. «Ибо окружили меня беды неисчислимые; постигли меня беззакония мои, так что видеть не могу: их более, нежели волос на голове моей; сердце мое оставило меня» (Пс. 39:13).

Никто и ничто не спасет меня от лютой смерти грешника; никто не защитит меня от праведного суда Божьего; никто не избавит меня от геенны и огня вечного; никто не исхитит меня от темной власти диавола, которому предался я добровольно своим согласием на злое. О, если бы быть хотя бы наемником или рабом в доме Отца небесного! О если бы не быть навсегда изгнанным и низверженным из царства Божьего в тьму кромешную! О если бы Отец небесный принял меня опять под благодатный покров любви и милосердия Своего! «Встану, пойду к отцу моему.»

«Пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобой». Жестоко оскорбил я Твою благость и милосердие, преогорчил Твои любовь и благоутробие, преступил Твои спасительные заповеди, попрал священные обеты мои, данные мной при святом крещении, перед святым Твоим жертвенником, перед ангелами и людьми. Поругал кровь завета Твоего, которой освятился, которой искуплен от смерти вечной; обесчестил благодать пресвятого Духа Твоего, которым знаменался в день избавления моего. Сам, несчастный, приготовил достойную казнь себе; сам воздвиг на себя праведный гнев Твой, и нет мне извинения ни в чем, нет ни малейшего оправдания злому произволению моему.

Все побуждало меня хранить Твои святые заповеди, все удерживало меня на пути закона Твоего, все требовало от меня любви и благодарности к Тебе. Ты Сам, всеблагий, непрестанно призывал к Себе во святом слове Твоем — то голосом любви и милосердия, то карающим мечом гнева и суда своего.

Но я не послушал отеческого гласа Твоего, презрел и ни во что вменил обетования и угрозы Твои. Ангел хранитель мой не переставал внушать мне желание всего доброго и отвращение ко всему злому и беззаконному; но я отверг его внушения, не послушал совета ангельского и преклонил слух мой к совету лукавого. Собственная совесть моя удерживала меня чувством стыда и целомудрия, страхом безчестия и наказания от преступных стремлений и дел; но я заглушил в себе голос совести, подавил чувство стыдливости и ринулся на путь греха и погибели. Все небо и земля; все твари, которые слушают повеления Твои, исполняют святую волю Твою, повинуются и мне недостойному по заповеди Твоей, — внушали мне покорность Тебе, послушание святой воле Твоей, благодарение благости и милосердию Твоему; но я сделался бессмысленнее бессловесных, безчувственнее всякой твари, — один во всем мире стал преступником закона Твоего, непокорным высочайшей власти Твоей. «Отче! я согрешил против неба и пред тобой.»

«И уже недостоин называться сыном твоим.» Ты отличил меня между всеми земными тварями Твоим божественным образом, поставил меня властелином земли, обладателем всех тварей Твоих. Но я попрал в себе божественный образ Твой преступлением воли Твоей, унизил достоинство богоподобной души моей, покорив ее плотским похотям, и сделался рабом страстей. Ты, по бесконечной любви Своей, не пощадил Единородного Сына Своего для спасения моего, предал Его на крестную смерть, да искупит меня от смерти вечной.

Но я грехами своими попрал святейшую кровь Его, пролитую за грехи мои, и самовольно подверг себя вновь осуждению и проклятию. Ты, во имя Единородного Сына Твоего, дал мне право именоваться и быть сыном Твоим, сотворил причастником божественного тела и крови Христа Твоего и обетовал мне наследие жизни вечной. Но я презрел и ни во что вменил дар божественного сыноположения — обесчестил тем и кровь Сына Твоего, сотворив уды Христовы удами блудничими, и сделал себя чуждым наследия жизни вечной.

Ты оградил меня печатью дара Духа Святого, освятил и душу, и тело мое в храм живущего во мне Духа Твоего; но я растлил и тело, и душу мой грехами и, вместо храма Божьего, сделался вместилищем тли и всякой нечистоты. Как дерзну я именовать Тебя, всесвятого, Отцем моим? Как осмелюсь назвать себя, раба греха и страстей, сыном Твоим? «Недостоин называться сыном твоим!»

Но, Творец мой и Владыка жизни моей, верю, что милосердию Твоему нет предела, что Твоя бесконечная любовь не хочет смерти грешника, но чает обратитися и живу быть ему, что Единородный Сын Твой приходил на землю найти и спасти погибающего, призвать не праведников, но грешников на покаяние. Что всесвятая кровь Его, пролитая за грехи мира, очищает нас от всякого греха; что благодать всесвятого Духа Твоего призбыточествует там, где умножается грех; что не праведникам, но грешникам положил Ты покаяние в спасение.

Не отринь от лица Твоего и меня окаянного; открой двери милосердия Твоего и мне грешному; осени благодатью Твоей и меня заблудшего; омой пречистой кровью Единородного Сына Твоего и мое нечистое и оскверненное сердце; оживотвори силой Твоею и меня, умерщвленного прегрешениями и погибшего в беззакониях! Недостоин я высочайшей почести истинных сынов Твоих — праведников совершенных; причисли меня к грешникам кающимся, не отринь от лика мытарей и грешников, помилованных Тобой; дай хотя приникнуть к порогу царства Твоего, «прими меня в число наемников Твоих.»

Благо нам, братия мои, если в душе нашей пробудились эти чувства кающегося грешника: они послужат твердым началом покаяния. Но и доброе начало само по себе не имеет цены, если не будет приведено в совершение, и наилучшие чувства останутся бесполезными, если не последует за ними твердая решимость исполнить их на деле.

Раскаявшийся блудный сын не стал выжидать какого-либо удобнейшего времени. Ничто не остановило его решимости возвратиться к отцу: «встал и пошел к отцу своему.» Последуем ему и мы в этом подвиге истинного покаяния. Не будем откладывать того, что необходимо сделать во всякое время и что удобнее всего сделать теперь. Двери милосердия Божьего открыты, и Отец небесный давно ожидает возвращения нашего. Господь Иисус Христос давно уготовал таинственную вечерю, чтобы напитать нашу алчущую и жаждущую душу. В доме Отца небесного все готово: идем ко Отцу нашему и скажем Ему: «Отче! я согрешил против неба и пред тобой и уже недостоин называться сыном твоим» Аминь.

В то время, как лукавый мир, увлекаясь жаждой преступных удовольствий, служащих для погибели души и тела, в убийстве времени, нам данного для очищения грехов и собирания благих плодов для вечной и блаженной жизни, расставил множество сетей для празднолюбцев и готовит еще большие для них соблазны в эти дни, ближайшие к Великому Посту, — Святая Церковь, наша матерь, призывает верных чад своих к святому покаянию и предлагает дивные примеры обращения к Господу даже и великих грешников.

В прошедшую неделю она учила нас смиренному сознанию своих грехов перед Богом, по примеру мытаря, и избежанию той гордости, которую обнаружил тщеславный фарисей. A раньше, за неделю перед тем, указала нам и средство к исправлению неправды лихоимства: в милосердии Закхея.

Ныне представляется перед очами нашего ума и сердца новый образец для подражания, — в обращении к отцу распутного сына.

A в следующий день Воскресный раскроется пред нашим взором страшная картина того последнего, всеобщего и грозного суда Христова, за которым нераскаянных, великих грешников и всех неверов ожидают только вечные мучения.

Каких еще уроков и примеров не хватает нам с тобой, заблудший грешник?

И без того земная жизнь наша недолговечна, a мы с тобой изобретаем средства для того, чтобы так или иначе сократить ее духовным и телесным сладострастием или невоздержанием.

Святая Церковь говорит одно; a мы с тобой делаем другое. Она учит нас добру, a мы впадаем только в зло и беззакония. Она ведет нас к подвигам поста, a мы с тобой мечтаем о постоянном сладострастии и пагубном плотоугодии. Она внушает нам, что время прекратить те гнусные забавы и безумные развлечения, каким, забыв стыд и совесть, мы с тобой часто предавались, после дней прошедшего Великого Поста, в который обещали перед Богом исправить свою заблудшую жизнь. Но мы не только в дни, перед постом грядущим, но даже и среди поста, не взирая на уставы православной церкви, пользуясь каким-то «разрешением на вся», готовимся служить не Богу, a мамоне и другим позорным идолам.

Ужели, злополучный грешник, ты настолько отупел своим умом и растлился в своем сердце, что и сам ты сделался каким-то идолом бездушным, y которого есть очи, да не видят, y которого есть уши, да не слышат — ничего полезного, отрадного, для души и тела спасительного, для времени и вечности необходимого?

Ужели ты не чувствуешь, что разные болезни, без которых редко кто обходится из нас, служат явным признаком или предвестием той участи последней, за которой ждут нас только смерть и суд после смерти, с воздаянием за нашу жизнь земную.

Ужели обольщаясь долгожитием, как ложной мечтой, полагаешь ты, что рано еще думать о загробной жизни и готовиться тебе на суд к небесному Царю делами покаяния? Тогда как нет ни у кого из нас не только дня, но и часа, который был бы в нашей власти, a не в воле Вседержителя, могущего позвать к Себе на суд кого или когда Ему угодно, даже в каждую минуту, и притом, быть может, совершенно неожиданно для нас.

Ужели те примеры быстрой и мгновенной смерти, какой то и дело восхищаются от нас в загробный мир многие из наших родственников и знакомых, без всякого к нему приготовления, не действуют нисколько на твое воображение и не дают тебе, при этом, повода и случая подумать, что и с тобой может приключиться та же смерть внезапная и лютая?

И пусть бы эта мысль о близости или внезапности твоей кончины могла не занимать тебя в те дни или часы, когда Святая Церковь призывает нас к веселью духовному, среди которого она, не желая возмутить великой нашей радости, откладывает и поминовение умерших, как в дни святой Пасхи и других великих праздников!

Но отчего же ты стараешься забыть об этой бренности телесного состава твоего и этой неизбежности предстать тебе на суд к небесному Владыке — Судьи всех, Богу, когда, перед наступлением Великого Поста и покаяния, Святая Церковь и в своих чтениях, и песнопениях часто возвещает тебе эту истину святую, в желании подвигнуть тебя к покаянию, без которого «убьет грешника зло» (Пс. 33:22)?

«Множество содеянных мной лютых помышляя окаянный трепещу страшного дне судного» — вот о чем велит она нам думать и чего страшиться в это время, раскрывая и картину грозного суда в эти дни, пред Постом Великим!

«Душе моя, душе моя, восстани, что спиши; конец приближается и имаши смутитися. Воспряни убо, да пощадит тя Христос Бог, везде Сый и вся исполняяй.» Вот что будет часто повторять нам та же Церковь в самые дни Святой Четыредесятницы!

«Почто не помышляеши, душе моя, смерти; почто не обращаешися прочее к исправлению прежде трубы глашения на суде, тогда несть время покаяния. Приими в уме мытаря и блудницу, зовущия: согреших ти, Господи, помилуй мя!» Вот что заповедует она ревнующим о благоговейной жизни взывать к Господу каждый день, в молитвах покаяния!

Оставь же, грешник миролюбец, суету мирскую, в эти дни, служащие преддверием Великого Поста! Не целый год тебе кружиться в вихре суеты! Время же подумать, наконец, и о душе и постепенно приготовиться к святому покаянию, которое, как подвиг великий, непременно требует от нас и немалого приготовления к нему.

Пускай губитель наших душ и враг исконный, со своими злейшими клевретами расставляет в это время сети для соблазна. Но ты, как сын послушный Церкви и как верный раб Христов, врагу не поддавайся и старайся в это время удаляться этой «сети его ловчи.»

Найдется в это время пред постом великим у каждого из нас немало дел полезных и по долгу, и по службе, при благовременном совершении которых мы найдем себе свободу неопустительно посещать богослужение в дни грядущего поста. Ими и займемся ревностно в простые дни, по долгу и по совести, чтобы избежать соблазнов празднолюбия в это грядущее преддверие Великого Поста. A в дни праздников и накануне их будем посещать святые храмы неотложно, не меняя службу Богу на служение мамоне и не покидая Божий дом, с его святыней, из-за посещения «селений грешничих», где только объедение и пьянство, где только смех и блудодейство будут в эти дни святые в явную и дерзкую насмешку над уставом нашей православной церкви, попираемой и презираемой у нас нашествием иноплеменников и своих неверов, «пишущих лукавая», под мыслью о мнимом просвещении нашего народа православного постыдными забавами и преступными, блудными и кощунственными зрелищами.

Испытай, хотя в жизни раз, благой свет, на самом деле дав пред Богом обещание: в нынешнем году не осквернять преддверие Великого Поста, тем более самого поста, участием в постыдных зрелищах и гибельных забавах в честь языческих богов: Бахуса и Венеры и других негодных идолов! И ты встретишь наступающий Великий Пост в духовной радости и, при помощи небесной, проведешь его с великой пользой для души и тела, в светлом воздержании и богоугодном покаянии.

Не обольщаясь ложной надеждой на долгожитие, которого предел всегда в деснице Божьей, подумай лучше ты о том, что этот наступающий Великий Пост, быть может, пост уже последний в твоей жизни! И потому, старайся приготовиться к нему вполне по христиански, чтобы, по правилам православной церкви, мог ты в этот пост принести Господу такое покаяние, какого столько лет тебе не удавалось совершить от чистого сердца только потому, что ты на этот подвиг очищения души смотрел как-то хладнокровно и небрежно, не стараясь приготовиться к нему заблаговременно, в той неосновательной надежде, что успеешь принести подробное, глубокое и слезное святое покаяние когда-нибудь и после, особенно под старость и тем более пред смертью. Так многие, конечно, думали и многие окончили свой земную жизнь без всякого покаяния.

Прислушайся внимательно к тем прекрасным назидательным и в высшей степени трогательным чтениям и песнопениям церковным, какие предлагаются тебе в храме в эти дни великие, святые, для души твоей спасительные. И ты если не совсем еще душой охладел, невольно расположишься к святому покаянию и найдешь к нему пути и средства в примере обращения к Господу таких же грешников великих, к числу которых и мы с тобой принадлежим всецело, по началу их и нашей жизни в отчуждении от Бога.

Так, ты слышал, например, сегодня Евангельскую притчу о распутном сыне. Повторять ее подробно на этот раз не будем. Припомни, как он жил спокойно и довольно, пока он был на попечении прекрасного и доброго отца, в дому его богатом! Чего тогда ему недоставало. Недоставало разве прихотей пустых и вредных для души его и тела. По глупости своей он сам их пожелал и выпросил на это средства у отца, который, не желая нарушать его свободы, не отказал ему и в этом деле, полагая, что «юнейший» сын его употребит их с пользой для себя и для других, если будет жить в дому отца под его надзором и руководством.

Но глупому сыну, получившему наследство прежде времени, стало неприятно жить под мудрой властью родителя. Злая воля захотела большого простора, где бы эта власть родителя над ним в употреблении богатства правильным путем, ему нисколько не мешала эти средства расточать как вздумает. И вот, спустя немного дней, юнейший этот сын отошел украдкой, конечно, от отца, на чужую дальнюю страну, где при деньгах и свободе, без надзора он предался всем влечениям своих страстей, в явную его погибель.

Нашлись ему тогда, как и всегда находятся при деньгах, и негодные помощники друзья, a с ними и бесстыдные красавицы подруги. Начался тогда период полного разгула, в котором стыд, здоровье, честь, невинность, вера, совесть и рассудок — все погибло… Наконец, и средства к жизни истощились. «И он начал нуждаться», тем более, что на беду его случился страшный голод в той далекой стране. Дожил он, наконец, до состояния ужасного. Сын богатого и знатного отца нанялся было пасти свиней, хотя-бы из-за хлеба; но злой хозяин стада не давал ему охотно и свиного корма. Весь он оборвался, и весь он истаскался, и ужасно исхудал от прежнего распутства и такого страшного голода. В поганом его теле, истощенном разными негодными болезнями, оставалась только грязная, негодная, позорная его душа; но и та была готова выйти вскоре из своей удушливой и смрадной темницы. Еще одна минута, и он погиб бы временно и вечно в своем страшном и отчаянном, жестоком и позорным положении. Но Бог, «не хотяй смерти грешника», внушил ему благую мысль — идти к отцу со слезами покаяния и проситься у него хотя в работники.

Удали он эту мысль — и его погибель была бы неизбежна. Но блудный сын, презрев и стыд, и страх, ухватился за нее, как утопающий готов ухватиться за траву или солому, и сказал в себе: «Что же гибну я в далекой стране? Встану и пойду к отцу и так скажу ему: „Отче! я согрешил против неба и пред тобой, и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих.“»

И действительно, собрав свои последние силы, встал он и пошел. Еще далеко было до родительского дома, еще много предстояло ему труда дотащиться кое-как до его преддверия, но родительское сердце чутко к голосу детей. Отец заметили его издали, побежал к нему навстречу, бросился к нему в объятия, обнимал и целовал его любезно. И, забыв все, что этот сын наделал ему неприятного, простил его, и принял в дом свой радостно, и даже приготовил для того большое пиршество, с пением и ликами.

Грешники великие, «от нихже первый есмь аз»! Не видите ли здесь бесконечной благости небесного Милосердия? Чем мы лучше распутного сына? Не все ли на чужой стороне, не все ли мы в рабстве постыдном у общего врага спасения или у диавола? Для нас сказана притча! Будем же подражать распутному сыну: не в грехах, конечно, и блудной жизни (некоторые из нас в этом отношении и его превзошли бы), a в его решимости обратиться к отцу.

Этот наш отец — Господь, небесный милосердный Царь. К Нему и припадем со слезами покаяния и скажем от чистого сердца: Отче, согрешили перед небом и перед Тобой! Но не оставь нас до конца. Научи нас обращению Закхея, смирению Мытаря и покаянию Блудного сына, и не отринь нас, как и этого последнего, от принятия в Твой дом небесный, от которого уклонились мы давно и далеко.

Дай нам, Господи, дожить до этого поста. Мы покаемся перед Тобой, и при этом так искренне и так усердно, как доселе еще никогда не приходилось нам совершать перед тобой наше покаяние!

A тогда, — если бы после этого всецелого и неизменного раскаяния во всех тяжких наших согрешениях, нам пришлось и умереть, — мы спокойно пошли бы, с упованием на милосердие Твое, повторяя сердцем и устами слова Богоприимца: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром». Аминь.

Уяснив нам в предшествующем евангельском чтении высокое значение покаянного смирения в деле оправдания, по сравнению с бездушной, самохвальной гордостью, Святая Церковь, постепенно подготовляя нас к Святой Четыредесятнице, раскрывает затем перед нами ту истину, что как бы ни был велик грех человека, он никогда не может стать выше бесконечного милосердия Отца Небесного, и никакому грешнику не закрыт путь к раскаянию, a вместе и помилованию, потому что душа человеческая есть высшее сокровище в мире, средоточие всей духовной жизни, предмет бесконечной любви Отца Небесного и попечения всех небесных сил, как существующих ради неё. Поэтому если уклонение человека на путь нечестия и греха возбуждает в высшем духовном мире глубочайшую скорбь, то, наоборот, «бывает радость у ангелов Божьих и об одном грешнике кающемся.» Эту истину Христос Спаситель раскрыл в знаменательной притче о блудном сыне, этом чудесном благовестии о бесконечном человеколюбии Божьем, и Святая Церковь предлагает ее нам и в своем литургийном евангельском чтении, посвящая её раскрытию и всё богослужение недели, известной под названием «недели о блудном сыне».

«У некоторого человека было два сына.» Отец, по-видимому, был богат, воспитал своих детей в полном довольстве и жил сладостной надеждой, что его сыновья сделаются для него источником радости и утешения в старости. Но, как часто бывает в жизни, ему готовилось тяжкое испытание и именно со стороны наиболее любимого им, наиболее лелеянного — младшего сына. Добрый по своей натуре, он не обладал достаточно сильной волей, чтобы бороться с искушениями окружающего мира, увлекся его соблазнами и, встречая, вероятно, любящий укор со стороны отца, решил удалиться совсем из родительского дома, чтобы беспрепятственно испить всю чашу земных наслаждений. Отец конечно горевал, уговаривал его, выставляя перед ним все неразумие его шага; но встретив решительный отпор со стороны несчастного юноши, наконец с болью в сердце и с надеждой на то, что сама жизнь с её испытаниями скорее образумит его, согласился выдать ему, согласно с его просьбой, приходящуюся ему часть имения. Как младший сын, он мог по закону получить только третью часть имения, так как две трети его принадлежали старшему брату, на которого возлагалось и все попечение о доме и семействе, в случае преклонных лет или смерти отца.

Добившись своей цели, юноша ликовал, и проведя еще несколько дней в доме отца, забрал всю свой часть имения, и «пошел в дальнюю страну.» Ему очевидно хотелось вполне насладиться своею независимостью — вдали от этих любяще-укоризненных глаз отца, и он быть может отправился в далекую Вавилонию с её изысканной роскошью, в Египет с его блестящей и пышной столицей Александрией, бывшей центром всего мирового круговорота, или в один из богатых финикийских городов, где жизнь била ключом и в избытке предлагала все, что только могло тешить и услаждать чувственную природу человека. Оказавшись среди этого совершенно нового для него мира, молодой человек всецело отдался этому морю бушующих страстей, и увлеченный вихрем удовольствий, забыл обо всем и с жадностью пил чашу плотских наслаждений, полагая, что в них то и заключается вся тайна земного счастья. Обладая значительной, дотоле не бывалой у него в руках суммой, он воображал, что ему и не прожить никогда этих денег.

Но распутная жизнь, конечно, быстро истощила его богатство, и прежде чем успел пресытиться наслаждениями, он увидел, что у него уже ничего нет, a вместе с тем от него не замедлили отвернуться и все те, кто помогал ему расточать свое имение. По юношескому легкомыслию, он мог думать, что это беда еще не великая, и он — еще полный сил — может найти себе достаточный источник не только для пропитания, но и для удовольствий. Но тут-то и постиг его высший урок. В стране сделался великий голод и, как это постоянно бывает в торгово-промышленных странах, он повлек за собой тяжелый кризис; дело оказалось в застое; повсюду началось сокращение рабочих рук, и богатый, веселый дотоле город сделался сборищем голодных, тщетно умоляющих или даже грозно требующих себе куска хлеба. Среди них оказался и несчастный молодой человек. Он начал терпеть страшную нужду, и не зная, как и чем пропитаться, «пристал к одному из жителей той страны», и умолял его — дать хотя какое-нибудь занятие, чтобы только не умереть с голода. При этом оказалось, что он — как баловень судьбы — не способен был ни к какому серьезному занятию, и житель готов был отказать ему. Но несчастный со слезами и неотступно умолял его, [131] и последний, — сжалившись над злополучным юношей, особенно если последний рассказал ему о своем неразумном поступке, — наконец взял его в качестве дарового рабочего — из-за хлеба, и «послал его на поля свои пасти свиней»…

И вот, этот любимец богатого отца, нарядный, выхоленный и благоухающий всякими модными мастями, беспечно когда-то бросавшийся золотыми и серебряными сиклями направо и налево, услаждавшийся раболепным прислужничеством и заискиваниями льстецов и всяких приживал, кружившийся в вихре всяких наслаждений — юноша оказался в обществе одних только грязных животных, и притом таких, самое название которых вызывало ужас и омерзение в душе всякого иудея. [132]

Какая ужасная картина падения человеческого! Можно бы подумать, что это страшный сон, который рассеется с наступлением дня; но увы — судороги голодного желудка явственно показывали, что это не сон, a действительность, и юноша, чтобы утолить свой голод, стал и питаться тем же, что служило кормом для его грязного свинского общества, именно рожками, которыми в южных странах откармливаются свиньи, и только в крайней бедности питаются и люди. [133] Теперь ему не с кем было даже поделиться своим горем и оставалось выплакивать его одиноко — перед этим безучастным к нему, бессловесным обществом. Безмолвно, растерянным взглядом следил он за своим стадом, и по душе злополучного юноши невольно проносились все события его безумно загубленной жизни. Ему припомнился и родной отцовский дом, где он некогда был окружен любовью, довольством и почетом со стороны многочисленных слуг. Сам он теперь тоже слуга, но слуга голодный, униженный и отверженный всеми, a между тем в доме отца его и самые слуги пользуются довольством и сносным человеческим положением. И он с завистью вспомнил этих слуг. Как бы он рад был теперь занять в своем родном доме — уже не положение наследника сына (о чем он не смел и мечтать), a хоть положение одного из наемных рабочих!

В его душе началась страшная борьба. Не возвратиться ли ему в самом деле к отцу? Но при одной мысли об этом огонь стыда охватывал все существо, и ему страшно было предстать теперь перед лицом своего некогда любящего отца, которого он так глубоко оскорбил своим безумным поступком. Сердце судорожно сжималось, мысли путались в голове, и он не знал, что ему делать и на что решиться. Но голод и бедствие восторжествовали в этой страшной душевной борьбе, и несчастный юноша решился наконец возвратиться к отцу, чистосердечно раскаяться во всем и просить у него милости и прощения. И вот он голодный, грязный и оборванный «встал и пошел к отцу своему.»

Не трудно представить себе, в каком настроении и с какими чувствами шел он теперь обратно пешком по тому пути, по которому еще недавно с гордой беспечностью и безграничным самодовольством катил из родного дома на роскошной колеснице, запряженной дорогими быть может, великолепными египетскими скакунами. [134] Вот уже окрестности родной стороны; каждый холм, деревцо или источник напоминали ему сладостное время детства, — но теперь служили вместе с тем и страшным укором для него, и тем более он должен был страшиться и стыдиться знакомых людей, которые могли увидеть его теперь в этом бедственном и жалком положении. Что же скажут отец и брат? И злополучный юноша с трепетом сердца подвигался вперед, стараясь разобраться в своих путающихся от смущения и стыда мыслях и затвердить сочиненную им речь, с которой он намеревался обратиться к отцу.

Такое тяжелое душевное состояние свидетельствовало о силе и глубине раскаяния юноши; в нем бушевала возмущенная его собственной негодностью совесть, и если он опасался гнева и сурового укора со стороны отца, то это было лишь голосом его собственного сознания в том, что он вполне заслужил подобное отношение к себе. Но если он измерял гнев отца меркой своей собственной негодности, то он ошибся. Настрадавшееся родительское сердце уже давно потопило свой справедливый гнев во всепрощающей любви, и отец с тоской обращал свои взоры по направлению к той «далекой стране», где должен был находиться его несчастный юноша-сын.

По всему видно, что отец время от времени, пока было возможно, наводил справки о его житье-бытье, пока совсем не упустил его из вида. Какой же радостью затрепетало его сердце, когда до него дошла весть, что сын его, который был для него почти мертв, опять возвращается к нему! Он не мог более томиться ожиданием, и сам отправился к нему на встречу, и когда он увидел злополучного юношу в его бедственном положении — оборванным, изможденным и грязным, то еще более закипело в нем сердце и он «побежав, пал ему на шею и целовал его.» [135] Пораженный такой глубиной любвеобильного сердца отца, юноша еще более смутился и, сжимаемый в горячих объятиях, быть может с рыданием лепетал затверженную им речь: «Отче! я согрешил против неба и пред тобой, и уже не достоин называться сыном твоим»… Он хотел добавить уже заранее приготовленную им просьбу: «прими меня в число наемников твоих», но отец не дал ему договорить этого. [136] Он немедленно приказал принести наилучшую одежду, одеть его, обуть и украсить перстнем; затем велел убить откормленного теленка для семейного пира и веселился со своими домашними о сыне, который для него «был мертв и ожил; пропадал и нашелся.» Какая поразительная картина бесконечного человеколюбия Отца Небесного, покрывающего Своим безмерным милосердием все прегрешения людей! [137]

Когда, таким образом, отец и сын, вновь объединенные любовью и всепрощающим милосердием, искренно и от полноты сердца веселились и жаждали сочувствия своей безграничной радости от всех окружающих, случилось событие, которое во всей силе обнаружило всю черствость и бессердечие законнической самоправедности.

В самый разгар пиршественного веселья пришел с поля старший сын, который, приблизившись к дому, крайне удивился, заслышав в нем веселье, сопровождавшееся пением и всяким ликованием. Узнав, в чем дело, он, вместо того, чтобы по братски открыть и свое сердце своему младшему брату — юноше, не только не сделал этого, a напротив крайне рассердился и не хотел войти в дом. Напрасно отец упрашивал его войти и разделить с ним его радость, — он отказывался и грубо осыпал отца упреками за то, что он так расчувствовался при возвращении распутника, промотавшего свое имение с блудницами, и ради него сделал такой большой пир, и в то же время никогда ничем подобным не выказал своей признательности ему, в поте лица трудящемуся на поле и несущему на себе все заботы по содержанию и управлению обширного хозяйства. Он был так раздражен этой кажущейся ему несправедливостью, что был до крайности груб в своих укорах и даже ни разу не назвал своего отца «отцем», ограничиваясь грубым местоимением «ты». [138] Горько было отцу слышать эти бессердечные укоры от своего сына в столь радостный момент; но его любовь восторжествовала и здесь, и он с необычайной лаской восторженно отвечал: «сын мой! ты всегда со мной, и все мое твое. А о том надо было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся.»

Смысл этой божественнейшей из притч так ясен, что нет надобности останавливаться на подробном её разъяснении. История блудного сына есть, так сказать, зеркало жизни и состояния всякого грешника. Увлеченный страстями, он безумно оставляет дом Отца своего небесного, и все свое наследие, все свои силы и дарования, растрачивает в вихре распутной жизни, которая, конечно, неизбежно доводит его до ужасной бедности. Сколько погибает от подобного увлечения самых даровитых, многообещающих юношей, которые вместо того, чтобы оправдать надежды и заботы своего Отца Небесного и сделаться достойными сонаследниками Его царства, повергаются в омут греховности и делаются лишь пастухами свиней! Когда суровая действительность во всем ужасе раскроет перед грешником всю бедственность его положения; он способен приходить в отчаянье, которое может довершить его гибель.

И вот тут то Святая Церковь и приходит к нему с великим утешением, что как бы ни велик был грех человека, милосердие Небесного Отца бесконечно выше его, и на самой низкой степени нравственного падения есть полная возможность восстать и возвратиться в дом отчий, в котором бесконечно любящий Отец всегда ожидает всякого кающегося грешника с открытыми объятьями.

Но ободряя грешника надеждой на бесконечное милосердие Божье, она вместе с тем осуждает тех бессердечных, черствых и гордых своей самоправедностью людей которые с презрительным высокомерием относятся к своим немощным братьям и, вместо того, чтобы подать им руку помощи и вывести из бедственного положения, готовы презрительно отталкивать их как негодных тварей. Такое отношение обнаруживает в них самый черствый, нетерпимый эгоизм, готовый услаждаться в сознании своей праведности даже гибелью своих меньших братий. Таковы именно были фарисеи, закваска воззрений которых живет во многих и доселе. Как евангельским чтением притчи о блудном сыне, так и всем тоном своих песнопений в посвященную о нем неделю, Святая Церковь и предостерегает нас от подобных греховных крайностей, и, обобщая весь смысл своего духовного назидания, влагает нам в уста велико-поучительное и ободрительное двустишие:

Блудник аще кто есть яко аз, дерзай гряди,

Божиих бо щедрот всем отверзеся дверь. [139]