Известно ли вам, братия мои, что в продолжение Великого Поста каждый день недельный посвящен Церковью воспоминанию какого-либо великого лица или великого события? Так, в воскресенье, непосредственно перед постом, вспоминается в церкви падение Адамово, чтобы мы, приведя себе на память, как род человеческий изгнан из рая сладости за невоздержание, усерднее облобызали Святой Пост, как дверь в потерянный рай.

В Первую Неделю самого Поста совершается торжество Православия, показывающее, чего стоило некогда сохранение сокровища веры во всей его неприкосновенности, и тем самым наставляющее нас надлежаще дорожить им.

На средине поприща постного предложится для поклонения всечестный Крест, в ободрение нас к дальнейшим подвигам и для услаждения им горьких вод покаяния.

Пятая седмица огласится именем святого Иоанна Лествичника, как величайшего из подвижников благочестия, который не только сам, как орел, воспарял над всем земным, но в творениях своих начертал и для других лествицу к небу.

Последняя неделя четыредесятницы начнется ублажением памяти преподобной Марии Египетской, как трогательнейшего образца покаяния; ибо первой половиной жизни своей она, как известно, превзошла едва не всех грешников, a в продолжение последней удивила чистотой своей самих ангелов.

В нынешний день недельный, по уставу Святой Церкви, прославляются подвиги святого Григория Паламы, архиепископа Фессалонитского.

При таком распорядке в церковном уставе, в каждую седмицу нынешнего поста первый источник для душевного назидания нашего есть воспоминание, вместе с Церковью, того лица или события, коему посвящена неделя. Мы тем с большей охотой воспользуемся ныне этим источником — и для вас, и для себя, что он, как ни близко протекает от каждого, но к сожалению весьма мало употребляется в дело, так что для многих почти вовсе неизвестен. Таким образом, слова и беседы наши с вами, если не будут иметь другого какого действия, то по крайней мере, сделают сколько-нибудь известным этот святой источник.

Итак, ныне, как мы сказали, совершается хвалебная память сущего во святых отца нашего Григория Паламы.

Чем заслужил он столь великую честь?

Не тем ли, что был пастырь знаменитой, особенно в древности, паствы Фессалонитской? Но мы имеем пространный список пастырей этой Церкви, и ни один из них не разделяет этой чести со святым Григорием.

Или, может быть, он прославляется за то, что был просвещеннейший святитель своего времени и оставил нам много своих поучительных творений? Но и за это отличие следовало бы прославлять не его одного, но и многих других, чего однако же не делает Святая Церковь в этот день.

Можно еще предположить, что святой Григорий ублажается так за свою особенную святость. Это гораздо ближе к делу; ибо без святости жизни он никоим образом не сделался бы предметом похвалы для Церкви. Но и эта причина не объясняет всего, так как и святостью жизни отличался не он один, a многие.

Если целая седмица Святого Поста украшается именем святителя Григория, то должно быть в самых деяниях его есть нечто такое, почему он особенно приходит на память во время поста, и вследствие чего воспоминание о нем служит к особенному назиданию постящихся. Что бы это было такое?

Tо, что он, во-первых, был один из величайших подвижников в монашеском и, следовательно, постническом и труженническом образе жизни, на святой горе Афонской. Там провел он большую часть своих дней в посте, молитве и безмолвии, и там возрос он до той чистоты сердца и высоты духа, что сделался видимым и ощутительным для всех сосудом благодати Божией.

Tо, во-вторых, что святитель Григорий был ревностнейший поборник житья пустынного и, следовательно, постного, против тех, кто хотели очернить и унизить его разными клеветами. Последнее обстоятельство требует пояснения:, посему мы изложим некоторые подробности, которые таковы, что могут послужить к назиданию и в наше время.

Пустынножители горы Афонской, ведя образ жизни подвижнической, до того очищали себя от всего плотского и до того утончались и возвышались в духе, что многие из них сподобляемы были откровений и видений духовных, — особенно осияния светом небесным, подобным тому, который виден был вокруг Спасителя на Фаворе.

В явлении этом не только не было ничего противного духу Евангелия, но можно сказать — оно было доказательством и залогом того, что обещается в нем праведникам, т. е. что они сами просветятся как солнце в царствии небесном. Ибо удивительно ли, что те, кто предназначен сиять, как солнце, и ныне уже, на земле еще, озаряются, как луна, светом от духовного солнца, которое есть Христос Господь?

Но иначе смотрели на этот духовный опыт враги Православия. Вместо того, чтобы признать с благоговением в нем успех подвижников в духовной жизни, они смотрели на него, как на плод воображения. Мало того: начали разглашать всюду, что Афонские пустынники впали не только в самообольщение, но и в ересь. Будто бы они, сообщая этому пренебесному свету Божественность, вводят яко бы в Божество два начала — сотворенное и несотворенное, что подобным учением нарушаются даже основы веры.

Можете представить, братия, как горька была клевета эта для обитателей святой горы и как тяжела для всей православной церкви!

Среди тогдашних еретических треволнений Афон всегда был как духовный Арарат, на нем находил себе пристанище и спасался ковчег Православия. И вот на этом самом Арарате, как утверждали зломыслящие, является ересь, является под видом самым благочестивым и, следовательно, наиболее опасным! Такая мысль могла привести в смущение даже тех, коих «чувства», по выражению Апостола, «навыком приучены к различению добра и зла» (Евр. 5:14). Тем более не могли оставаться в покое души простые и малоопытные в жизни духовной: вся Греческая Церковь пришла в сильное волнение!..

В это опасное для церкви время пастырь Фессалонитский является как ангел тишины для укрощения бури. Обладая обширным и глубоким познанием Священного Писания, он показывает всем и каждому, что учение о свете Фаворском, видения которого сподобляются подвижники афонские, совершенно соответствует учению Евангелия, что те, которые сомневаются в существовании этого света и в озарении им избранных Божьих еще на земле, обнаруживают этим только недостаток своей чистоты и своих духовных подвигов.

Как ученик и воспитанник Афона, которому не по слухам только, a на опыте известен был образ жизни тамошних подвижников, святитель Григорий входит во все подробности спорного предмета, преследует каждую клевету зломыслящих от первого ее начала и до последнего конца и, рассеяв таким образом тьму, наведенную на Святую Гору, показывает ее во всем, до сих пор еще не так известном духовном величии. Даже находясь в плену у сарацин, святой Григорий не молчит: он и в узах продолжает разить врагов православия и утверждать в истине колеблющихся чад церкви.

В благодарность за эти-то апостольские подвиги, принесшие мир православной церкви и давшие Григорию имя — «сын света Божественного», вскоре после его святой кончины, единодушно установлено пастырями церкви, чтобы память о нем украшала собой сегодняшний день недели.

И правильно! Ведь им ограждена и защищена честь не только жителей Афона, но и всей жизни подвижнической, спасена честь Святого Поста, как первейшего из средств, посредством которого святые подвижники Афонские достигали озарения Божественным светом. Таким образом, памяти о подвигах святого Григория Паламы всего более соответствует не другое какое-либо время, a именно дни Великого Поста.

Мы, слава Богу, свободны от еретических треволнений, смущавших Церковь во время святителя Григория Паламы, но память о нем весьма поучительна и для нас.

Но чем же? Тем, чтобы мы, содержа в уме древний пример, не позволяли себе увлекаться теми легкомысленными суждениями о жизни подвижнической и, в частности, о Святом Посте, которые, к сожалению, можно слышать по временам и из уст людей, нечуждых уважения к церкви. Тем более, чтобы заграждали слух свой от безумных наветов по этому поводу тех, кто берётся судить о всем и отвергать все, сами не ведая, как следует, ничего. Неудивительно, если духовные опыты святых подвижников чаще всего подвергаются нареканию у таких лжеумников, которые слишком удалены от понимания этого вследствие скудного и слабого представления о предметах духовных. Эти духовные опыты совершенно противоположны материалистическому взгляду на все и на саму человеческую душу.

Если встретите подобные речи, то вспомните о святом Григории и его подвиге; вспомните, как он рассеял и низложил клевету на святую жизнь подвижников. Такое воспоминание послужит для вас всегда готовым щитом против соблазна.

Не в первый и не в последний раз жизнь по духу подвергается нареканиям от людей плотских. Апостол давно сказал, что «душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием» (1 Кор. 2:14). Приметьте выражение Апостола: «не принимает того.» Как же судить о том, чего не принимаем? Чтобы судить о духовных предметах, тем более о духовных опытах, надо самому судящему сподобиться Духа, чего да достигнем все мы благодатью Господней и молитвами святого Григория! Аминь.

Господь Иисус Христос пришел однажды в город Капернаум и остановился в одном доме. В Капернауме в то же время был один расслабленный жилами, который не мог владеть ни одним телесным членом. Как только разнеслась молва, что Иисус Христос в Капернауме, в известном доме, четыре человека взяли расслабленного, положили его на постель и понесли к Иисусу Христу. «Не имея возможности приблизиться к Нему за многолюдством, раскрыли кровлю дома, где Он находился, и, прокопав ее, спустили постель, на которой лежал расслабленный». Иисус Христос, увидев пред Собой постель, и на постели едва живого чедовека, сперва сказал ему: «чадо, прощаются тебе грехи твои», a потом прибавил: «встань, возьми постель твою и иди в дом свой.» Расслабленный «тотчас встал и, взяв постель, вышел» из дому на виду у всего находившегося здесь народа (Марк. 2:1-12).

К чему, по-видимому, эти слова Иисуса Христа: «чадо, прощаются тебе грехи твои?» Расслабленного совсем не для того принесли к Иисусу Христу, чтобы Он простил ему грехи, a для того, чтобы Он исцелил его от болезни. Да, люди думали так, a вышло иначе. Они желали исцеления болезни, a получили исцеление болезни и прощение грехов.

Братия! Бог обычно так и поступает — Он часто дает людям и то, о чем Его не просят, о чем Ему не молятся. А кто просит Его, кто ищет Его помощи, тому очень часто помогает Он не только в прошлом, но и сверх молитвы и искания. Ему известны все наши нужды. Случается, сами то мы не знаем хорошо, что именно для нас требуется, a Бог знает наши истинные нужды прежде нашего к Нему прошения (Мф. 6:8). [423] Он только ждет, когда мы станем Ему молиться, когда станем искать Его помощи, чтобы вместе с одним дать нам и другое, и третье.

Отчего же происходит, что мы иногда просим Бога, ищем Его помощи, a исполнения наших прошений часто не видим и помощи от Него часто не получаем? Братия, это происходит не от Бога, a от нас самих. Должно быть, мы не так Его просим, не так ищем Его помощи; случается, что мы по неведению желаем себе вредного. Любя нас, Бог, разумеется, таких желаний наших никогда не исполняет.

Вновь возратимся к расслабленному. Перед Иисусом Христом является постель, и на постели полумертвый человек. О больном никто не просит Иисуса; никто не говорит, что ему нужно. Но Иисус видит, Иисус слышит, что на душе четверых людей, свесивших постель и стоящих на кровле дома; их тайная сердечная молитва, окрыленная верой (Мф. 6:5), [424] доходит до Господа Иисуса, и Господь с одним дает больному и другое — с исцелением болезни прощает ему и все грехи. Вот вам, братия, пример молчаливой молитвы.

Да, и в самом деле, сердце иногда громче слов вопиет к Богу, иногда горит оно к Нему пламеннее свечи. Иногда душа смиряется перед Ним ниже земных поклонов. И эта молитва без свечи, без слов, без поклонов доходит к Богу, — и за нее Он дает вдвое и второе более того, о чем Ему молятся, и к ней Он бывает щедр без конца. Правда, хороша и наша молитва; но беда в том, что она не всегда у нас соединяется с открытым сердцем. Ясно и светло горит наша свеча перед святой иконой, только в сердце-то у нас иногда мало теплоты и света; красноречивы наши слова на молитве Богу, только душа то в нас часто пред Ним бывает молчалива и неподвижна; низки наши поклоны, только внутри нас часто происходит не то, — только душой то иногда мы слишком высоко заносимся.

О молитве мы теперь сказали; поговорим об искании Божьей помощи. Четверых людей, несших расслабленного на постели к Иисусу Христу, не допустила к нему теснота народа; им надобно было или идти назад домой или дожидаться удобного времени с расслабленным. Но остановились ли они перед подобным препятствием? Нет. Они подняли больного с постелью на кровлю дома, проломали потолок, спустили и поставили постель перед глазами Иисуса Христа.

Также решительно и нам следует поступать, когда ищем Божьей помощи. Если Бог не подает нам Своей помощи по нашей молитве, то наложим на себя пост, будем подавать милостыню; дадим себе слово прощать обиды, примиряться с нашими врагами, воздерживаться от грехов, свято исполнять божественные заповеди. Только не будем охладевать в своем дерзновении; только будем терпеливы в продолжительном и иногда будто безнадежном прошении, — и непременно получим вдвое или втрое против того, чего ищем.

Бог всегда бы готов посылать нам помощь Свою и без нашего обращения к нему, но из-за этого могла бы охладеть наша любовь к Нему, пропало бы наше к Нему усердие. Тогда бы мы, может быть, не захотели и знать Бога, ожидая от Него помощи, как чего-то обыкновенного и повседневного. Оттого-то Он и не дает нам некоторых благ без наших просьб. Но Он неусыпно надзирает над Своими соискателями, и как только видит, что мы достаточно испытаны, что мы утвердились в своем желании, что мы, не взирая на долговременную несбыточность наших надежд, не желаем и не ищем ничьей помощи, кроме Божьей, тогда Он дает нам о Себе знать и, по мере наших трудов и любви, щедро оделяеть нас тем, чего ищем.

Итак, только надобно искать — и непременно найдем, чего ищем. «Просите», говорит Иисус Христос, «и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам. Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят» (Мф. 7:7–8).

Братия! Каждый день, каждую минуту мы имеем нужду в Божьих благах и в Божьей помощи. Человек уже так создан, что миновав Бога, нигде и ни в чем не может найти себе истинного благополучия. Следовательно, самое желание себе добра должно побуждать нас к молитве и к соисканию Божьей помощи. Да и Бог настолько благ, настолько снисходителен к нам, грешным, что только одни безрассудные и беспечные люди Ему не молятся и не ищут Его помощи. Бог многое дает нам и без нашей молитвы; Он посылает нам дары Свои и без нашего искания. За молитву, конечно, Он дает больше. за соискание помощи Божьей мы получаем много такого, чего бы нам никогда не иметь без обращения к Нему.

За усердную пламенную молитву, за терпеливое и неотступное соискание Бог дает нам все, так что щедроты Его в этом случае можно сравнить только с родственной щедростью отца к любимому чаду. Итак, братия, будем молиться Богу как можно усерднее и искать Его помощи как можно терпеливее. Аминь.

Пост, давая торжество духу над материей, тем самым укрепляет веру, эту необычайную духовную силу, которая одна только и придает человеку высшее достоинство, поднимая его над всеми низменными влечениями и приближая к первозданному совершенству. Если Святая Церковь, называя пост «дивным оружием», говорит, что он соделал Моисея Боговидцем, пророка Илию — способным вознестись на огненной колеснице, a апостола Павла — в священном восторге восходить до третьего неба, то именно потому, что он укрепляет веру, получающую через него чудесную силу и дерзновение. Пример такого дерзновения веры представляет Святая Церковь в евангельском чтении за литургией в воскресение второй седмицы Великого Поста, именно в рассказе об исцелении расслабленного в Капернауме. [425]

Христос Спаситель уже ознаменовал Свое пребывание в излюбленном Им городе многими чудесами, так что за Ним уже следовало множество народа, жаждавшего воспользоваться делами Его милосердия или словами сладостного учения. Лишь только пронесся слух, что Он прибыл и остановился в одном доме, как народ массами устремился к этому дому, и если первые счастливцы проникли в самый дом, по восточному обычаю открытый для самого широкого гостеприимства, то другие опоздавшие толпились у входа, надеясь хоть через других услышать что-нибудь из спасительного учения.

Слух о появлении Христа в Капернауме дошел и до одного несчастного, который с радостью полетел бы к подножию великого Учителя, но он был расслаблен и беспомощно лежал на постели. Это по-видимому был еще молодой человек; [426] жизнь ему еще так недавно улыбалась впереди, и он, по свойственной юношам мечтательности, полагаясь на свое здоровье, быть может, строил различные планы, осуществление которых должно было наполнить содержанием всю его последующую жизнь.

Вместе с тем он (как можно заключать из контекста) уже раньше, чем следует, отдался земным удовольствиям и до излишества пил чашу плотских наслаждений, конечно, оправдывая себя тем, что жизнь ему предстоит еще долгая впереди и он успеет загладить свои прегрешения, когда настанет старость. Но — в поучение всем подобным мечтателям — как гром небесный постиг его неожиданный удар, и цветущий, полный сил и надежд юноша превратился в живой, неподвижный, беспомощный труп. И в этом положении, разбитый телесно и еще более нравственно, он вероятно впервые сознал, как ненадежна наша земная жизнь, как обманчивы все ее золотые мечты, которые как дым рассеиваются от одного удара непостижимой судьбы.

Болезнь, подвергнув его невольному посту, ослабила его тело, дотоле бравшее решительный перевес над духом, приучила к вдумчивости, и в нем впервые началась истинно человеческая духовная жизнь, о которой он раньше не имел и понятия. В прежнее время он, быть может, с легкомысленным пренебрежением отнесся бы и к назаретскому Учителю, повторяя общий говор: «может ли из Назарета быть что доброе?»— a теперь он пылал верой в Его всемогущество, и когда до него дошел слух, что вот Он недалеко, в одном из домов Капернаума, то душа расслабленного охвачена была неудержимым желанием — во что бы то ни стало повидать божественного Учителя и получить от Него исцеление, чтобы затем навсегда сделаться Его учеником и последователем.

Но не имея сам возможности идти к Нему, он умоляет своих друзей или родственников нести его на постели к великому Чудотворцу, и те действительно в четвертом подняли его с постелью на плечи и понесли к тому дому, где находился Иисус Христос. [427] Можно представить себе, как сильно трепетало в нем сердце, когда он таким образом приближался к божественному Учителю-Чудотворцу. Бурей проносились по его душе разнородные чувства, a более всего волновала именно мысль — как то отнесется к нему божественный Учитель: умилосердится ли над ним, или же в праведном гневе за его прежнюю греховную жизнь отвергнет его и таким образом навсегда похоронит все его земные надежды?

Торопливо подходят носильщики к дому, где находился Христос, и хотят войти в него. Но огромная масса народа не дает возможности даже подойти к дверям. Напрасно умоляет несчастный — пропустить его; для этого нет никакой возможности. Человек меньшей веры в таком случае впал бы в окончательное уныние и в отчаянии решил бы возвратиться домой. Но юноша пылал верой и ее не могла охладить эта первая неудача. Другой мог бы подождать у дверей, пока будет выходить Христос; но он горел нетерпением повидать Его, и упросил своих друзей — поднять его на кровлю, чтобы оттуда как-нибудь проникнуть внутрь дома. Те подняли его по наружной лестнице на плоскую кровлю, вероятно, не мало удивляя собравшуюся толпу, но так как и там не было готового входа в дом, то они попросту раскрыли нетолстую кровлю восточного дома и через проделанное таким образом отверстие опустили расслабленного к ногам Спасителя. Это был подвиг, обнаруживавший необычайное дерзновение веры, и Спаситель Христос, любвеобильно взглянув на лежавшее перед Ним тело живого мертвеца, всем своим существом умолявшего о милосердии, с нежной лаской сказал ему: «Дерзай, чадо!» [428]

В присутствии Божественного Серцеведца юноша, забыв о своем телесном недуге, помышлял только уже о своем духовном недуге, о тех прегрешениях, которыми запятнана была его душа и которые и привели его к теперешнему жалкому состоянию. Если уже под тяжким ударом судьбы, на одре страшной болезни он имел время поразмыслить об истинном назначении человека и произнесть надлежащий суд над своею прежней греховной жизнью, то теперь, в присутствии безгрешного Богочеловека, он еще более постиг всю омерзительность греха и все величие нравственной чистоты, и на эти немые, но благочестивые мысли и чувствования и получен им был бесконечно-милосердный ответ: «прощаются тебе грехи твои.»

Если легко и приятно чувствует себя человек, с плеч которого сваливается тяжелая ноша, то тем еще отраднее должен был почувствовать тот, с души которого свалилось тяготевшее на ней бремя грехов. Несчастный расслабленный, дотоле терзавшийся сознанием своей греховности, теперь был в состоянии полной невинности и с чувством невыразимой сладости в душе внимал словом Богочеловека. Для него теперь не существовало ничего больше, не существовало и сознания своего телесного недуга, и было лишь желание навсегда внимать этим бесконечно-мудрым и сладостным словам, которые лились спасительным потоком из уст Божественного Учителя, Который, как он чувствовал своей богопросвещенной душой, не простой человек, a воплотившийся Бог.

Не так чувствовали себя присутствовавшие при этом книжники, которые, с ехидным любопытством следя за учением и действиями назаретского Учителя, уже искали случаев обвинить Его в нарушении отеческих преданий или верований. Услышав изречение Господа, произнесшего прощение грехов расслабленному, они хотя и не посмели высказать своего недоумения открыто, но в их сердце шевельнулась мысль, что это богохульство, потому что «кто может прощать грехи, кроме одного Бога?»

Рассуждение их с одной стороны было правильно, потому что, действительно, один только Бог может прощать грехи; но они не хотели доводить этого рассуждения до конца, опасаясь, что это приведет их к нежелательному для них выводу. A между тем стоило только им сопоставить различные факты из жизни и деятельности Иисуса Христа — всем известные совершенные Им чудеса и дивную властность слова, возрождавшего людей, с этим заявлением необычайного права, чтобы придти к логическому выводу, что Он «может прощать и грехи», ибо Он есть Бог воплотившийся ради нашего спасения. И это лукавство их мысли не сокрылось от Сердцеведца. Чтобы еще более поразить их, Он немедленно изобличил их тайные помыслы, сказав им: «для чего так помышляете в сердцах ваших?» Для такого истинного израильтянина, каким был Нафанаил и в сердце которого «не было лукавства», достаточно было затронуть его тайные мысли, волновавшие его душу под смоковницей, чтобы он сразу признал в Сердцеведце воистину «Сына Божия.» [429]

Но книжники не были, очевидно, такими «истинными израильтянами», и они, исполненные лукавства в сердце своем, не поражены были и этим откровением их тайных помышлений, и поэтому Спаситель благоволил довершить дело своего милосердия к расслабленному видимым чудом Своего всемогущества. Объяснив, что прощать грехи несравненно труднее, чем исцелять телесные немощи, так что если чудесные исцеления тела совершались и пророками, то чудеса исцеления души могут быть совершаемы только Самим Богом.

Но чтобы и они, эти лицемерные и лукавые книжники, убедились, что Сын человеческий действительно имеет власть на земле прощать грехи, Он этот невидимый акт Своего всемогущества подтверждает видимым действием чудотворения. Обратившись к больному, Он с властью сказал: «Тебе говорю: встань, возьми постель твою, и иди в дом твой.» Замечательно, что это те же самые слова, которыми Иисус Христос совершил исцеление расслабленного в Иерусалиме, при купели Вифезда. Tо исцеление, как известно, послужило поводом к великой беседе, в которой Христос раскрыл перед книжниками тайну Своего единосущия с Богом Отцом.

Повторяя те же слова теперь перед книжниками, которые, как можно с верностью предполагать, присутствовали или, по меньшей мере, знали об иерусалимском событии, встревожившем весь книжническо-фарисейский мир, [430] Господь желал напомнить им как о самом событии, так и о последовавшей за ним беседе. И повеление немедленно возымело силу. Расслабленный «тотчас встал, и взяв постель, вышел пред всеми, так что все изумились и прославляли Бога, говоря: никогда ничего такого мы не видали» (Мар.2:12).

Если исцеление расслабленного в Иерусалиме совершилось, можно сказать, негласно, так что о нем узнали уже после, при виде безнадежного больного совершенно бодрым и здоровым, что и давало возможность фарисеям и книжникам сомневаться в чуде, то здесь эта возможность у них была отнята. Чудо совершилось при огромном множестве свидетелей, которые при виде его пришли в необычайное изумление и прославляли Бога.

Нечего и говорить, как чувствовал себя сам бывший расслабленный, когда он бодро нес домой на плечах ту самую постель, на которой незадолго пред тем его как пласт принесли четверо к ногам Спасителя. Все пережитое им было слишком поразительно, чтобы волноваться какими-нибудь другими чувствами, кроме беспредельной благодарности к Богу или Тому, Кто исцелил его от недуга не только телесного, но и духовного. «И пошел он, по выразительному свидетельству святого Луки, в дом свой, славя Бога.»

И сих пор Христос Спаситель продолжает сидеть и благовествовать в «доме», который есть Его Святая Церковь и через которую совершаются спасительные действия на земле — через благодать, право располагать которой Он предоставил Святой Церкви. И всем открыт свободный доступ к Нему и к Его благодатным дарам, но непременным условием усвоения их является вера.

Человек без веры, это — то же, что расслабленный, беспомощно и в отчаянии лежащий на своем одре, или тоже, что закрытый сосуд, в который не может попасть небесная роса, хотя бы она своим изобилием все орошала и оплодотворяла кругом. Вот почему в наш век так многие не чувствуют на себе действия благодати Божьей: они сами закрыли себя для ее, ибо не имеют веры, или даже прямо отвергают ее. В таком случае они подобны расслабленному, который под тяжестью жестокого недуга изнывал и душей и телом в ужасном одиночестве, вдали от Христа, пока великое бедствие, давшее его духу возможность восторжествовать над материей, не возродило в нем веры, — той всепобеждающей веры, которая через все препятствия привела его в непосредственное присутствие Спасителя Христа.

Не будем ждать подобных бедствий, которые являются как последнее грозное предостережение грешникам. Церковь дала нам другие средства для возбуждения веры, и прежде всего пост, как превосходное упражнение для укрепления всей нашей духовной сущности. Будем же пользоваться этим «дивным оружием:» оно укрепит наш дух, возбудит дремлющую веру и даст нам дерзновение приближаться к Спасителю Христу, и Он по Своему бесконечному милосердию не отвергнет нас, a сподобит той же милости, которой удостоился капернаумский юноша. «Ибо в век милость Его.»