Когда, проходя каким-либо пустынным местом, встретишь дерево, или другое растение, на песчаном каменном грунте, то не можешь не пожалеть о нем. Уныло стоит оно. Недостаток питательных веществ в земле и воздухе истощает его. Оно видимо сохнет и чахнет, — и, кажется, всякому мимоходящему своим видом и состоянием ясно говорит: мне здесь плохо; возьмите меня отсюда и пересадите в другое место.

Другие совсем чувства внушает дерево, растущее при протоке воды, — на земле влажной и тучной. Оно полно жизни и, наслаждаясь полным довольством, всеми частичками своего состава, кажется поет благодарную песнь Созидателю всякой твари, за эту возможность всеми устами пить питательные соки из всего, что окружает его.

Не бывают ли, братия, часто и души человеческие в подобных обстоятельствах?! Да, часто и они гибнут от голода и томятся, как в душной темнице, от недостатка того, что может питать их и доставлять им довольство. И это нередко — с совершенной противоположностью внешнему пышному состоянию тех людей!

Христианство — святая вера наша; Святой Церкви — Богом назначено быть местом покойного и вседостаточного воспитания душ человеческих… Но не все пребывают в ней, и пребывая — не все пользуются надлежащим образом тем, что предлагает она. И здесь много душ истощающих и измождающих себя по одному лишь неразумию или заблуждению.

Вот посмотрите, как все это бывает.

Растение, будучи земного происхождения, пищу свою получает из земли и из того, что есть вокруг него: напротив, душа, созданная по Божьему образу и подобию, будучи происхождения небесного, может питаться только стихиями духовными, от Бога исходящими и к ней направленными или к ней приложенными.

Растению нужен свет: без него оно вянет. Нужен и душе свет — небесный. Это Божья истина. Обильно предлагается она в Церкви Божьей всем хотящим внимать; предлагается и в чтении слова Божьего, и в проповедях, и в песнях церковных, и во всем устройстве, и чинопоследованиях Церкви, и в писаниях отеческих, и в многих-многих душеспасительных книгах. Желающие обильно черпают здесь свет Божьей истины и веселятся под её сиянием. Но не все же так делают, и не всë, — по виду кажущееся могущее быть вместилищем Божьей истины — в самом деле вмещает ее. Есть люди, которые дни и ночи просиживают над изучением какой-нибудь науки — математики, физики, астрономии, истории и пр., думая, что питают душу истиной, a душа их чахнет и томится: отчего?

Оттого, что нет истины в тех местах, где хотят ее найти! Не потому так говорю, что науки не могут вмещать истину… но потому, что ныне она оттуда изгнана и замещена то мечтаниями, то предположениями, нередко противными истине.

A ведь души не обманешь, — как не обманешь голодного, давая ему камень вместо хлеба. Вот она и томится! Но это еще будто дельные занятия — ученость. A что сказать о жадно читающих нашу периодическую печать?

Посмотрите, с каким усилием добивается молодой, a иногда и немолодой человек, поскорее получить обычный месячный выпуск, — с какой неудержимостью бросается поглотить, как говорят, полученную добычу?! Тут и пища на ум не идет и сна бывает мало… A какой плод? — две-три удачные фразы, две-три льстящие фантазии, два-три обманчивых предположения — и все тут, прочее никуда неигоже. И душа недовольна. Берется другая, третья книга… все то же. Душе больно… Заводятся взаимные беседы — все то же, потому что и предметы бесед, и образ трактования их берется из тех же книг. Добавьте к этому мелочность обыденных занятий и состояний, и вы поймете, что если бы открыть тот слух, которым слышится речь души, — вы услышали бы горький в ней вопль: «изведите меня из сей темницы, мне тошно здесь! Дайте мне взглянуть на Божий свет!» Так это и есть.

Но кто об этом подумает? Видите ли, нынче не в моде — питать душу Божьей истиной… и ее томят.

И добро бы далеко было ходить за этой истиной… Нет — она тут же; но не хотят открыть глаз, чтобы воспрнять её свет.

Войди в храм; послушай, что здесь поется, читается и делается — и узришь свет Божьей истины.

Раскрой Евангелие или хотя в руках подержи эту Божественную книгу, — и то отраднее будет душе твоей.

A отеческих писаний разве мало у нас теперь в доступном для всех переводе? — A других духовных книг и периодических духовных изданий сколько?! Но всех этих сокровищ Божией истины мы не знаем, даже и названий их не слыхали.

Братия и отцы! — что ж это мы за христиане, когда и в руки не берем тех книг, в которых истолковываетя христианство, a читаем — не знамо что?

И мучим душу в душной темноте, — мы сыны света и дня, как назвал нас святой апостол?

Добавлю еще пару мыслей.

Растению, чтобы жить и расти нужен воздух. Без него оно умрет.

Нужен и для души воздух небесный… Это, как я не раз говорил уже вам, — вся церковность или все боголепные священнодействия Церкви… Тут только душа и бывает как бы в своей атмосфере, a вне — ей удушливо. Как чахнет чахоточный, — так чахнет душа вне Церкви — в просторных будто-бы обычаях мира…

И вот отчего — кто только и знает, что балы да театры, гулянья да вечеринки, кинематограф да фиглярство и подобное, — душа того глубоко ноет и томится, когда останется он один сам с собой!.. Она говорит ему тогда: «мне душно… возьми меня отсюда — и введи туда, где всегда воздух чист и небо светло.»

Для растения нужна влажность, — соки, которые пьет оно корнями и, проводя в ствол, созидает себя питательными веществами, содержащимися в них… Нужна своего рода переработка и выделение питательных веществ и для души.

Это осуществляется повседневным доброделанием или исполнением заповедей, к чему предоставляет случаи обычное течение жизни нашей.

Как соки в растении, или пища в теле нашем, оставаясь непереработанными, обременяют только и тяготят нас, не принося пользы, так и все духовные стихии, которые приемлет душа — Божья истина, таинства, священнодействия и прочее — будут только тяготить ее, здесь и вечно, судом совести и Божьим, если она не претворит всего того в свою кровь духовную доброделанием.

Вот отчего больны, скорбны и унылы души людей, которые погружены в одни житейские заботы или одни служебные дела и — еще хуже — в дела страстные. А о том, чтобы сделать какое добро — и помышления не имеют. Не пропускают они ни одной частички питательной в душу, вот она сохнет и сохнет.

Не потому так говорю, чтобы дела службы и житейские дела — хлопоты по семейству, торг, обороты разные и разные предприятия — были пагубны для души… Нет. Не они сами по себе пагубны, a пагубно то, если ими только одними и занимаются, не заботясь о добродетели, и если совершают их — совершают не во славу Божью, a для каких-нибудь корыстолюбивых целей. Как соки в нашем теле обращаются в живую кровь через соединение их с кислородом воздуха: так все дела — и служебные, и житейские могут обращаться в питательную для души стихию, если будем их посвящать Богу! A когда этого нет, — нет при этом и добрых дел — то чем питаться душе?! Вот она и молится тогда и жалуется человеку и внятно говорит ему: «пересади меня с этой сухой или гнилой почвы на Божью ниву, ниву добрых дел, требуемых Христовыми заповедями.»

Вот и все! Но все это вы знаете, братия, знаете, что душа обильно осененная светом Божьей истины, содержимая в чистом и небесном воздухе молитвословий и священнодействий Церкви и подкрепляемая питательной пищей доброделания, подобно дереву, насажденному у источника, которое плод свой даст в свое время, и лист его не отпадет. A другая, лишаемая всего этого, подобна благородному растению, с ожесточением содержимому в таком месте, где ни света, ни воздуха чистого, ни влажности… и чахнущему!

За что тиранишь, человек, душу свою, в неразумии и ослеплении предаваясь буйству мирской жизни?!

Предложить вам яти мысли предложить внушил мне нынешний день, посвященный святому Иоанну Лествичнику, пустынножителю и наставнику в пустынножительстве. Многим кажется, что пустыня или какая-нибудь иноческая обитель есть место сухое, ничего питательного для души не представляющее. A вот посмотрите на дела святого Иоанна, разверните Лествицу его, прочтите в ней что-нибудь — и увидите, как много было в нем жизни и сил! Пустыня истощает только плоть, a душу обильно питает всякой пищей.

Мир вам кажется наполненным; но он наполняет только плоть, a душу морит голодом, ни малейшей даже питательной частички не предоставляя для нее. По этому различию — устраивайте и жизнь свою все, хотящие возрастить свою душу в живое дерево, достойное пересадки в рай небесный. Аминь.

В нынешнем евангелии рассказывается об исцелении Иисусом Христом бесноватого — сына одного отца.

Отец несчастного сына встал перед Христом на колени и начинает умолять Его о помиловании. Умоляя, он подробно рассказал о болезни сына. По его словам, нечистый дух бросает сына на землю, и страдалец начинает испускать пену, скрежетать зубами своими и оцепеневает. Мало того, дух часто бросал его в огонь, в воду с тем, чтобы погубить его. Прежде Христа отец обращался к Его ученикам, но они исцелить не могли. Спаситель, упрекнув всех в маловерии, исцелил отрока, сказав ему: дух немой и глухой, Я повелеваю тебе, выйди из него и впредь не входи в него. Дух с сильным криком вышел из отрока.

Кто этот отец несчастного отрока? Грешник, это ты. О, если бы ты умел молиться, как молился этот несчастный. Смотри, как он молился, преклоняя колени свои перед Иисусом. Это — знак усердной молитвы, знак благоговения и смирения перед Спасителем. Молись и ты усерднее именно в эти дни поста и молитвы. Смиряйся перед Господом, повергайся перед Ним в чувствах благоговения и сокрушения. Всему время в твоей жизни. Есть время радости — это дни светлых великих праздников, есть дни и скорби — это дни святого Великого Поста. Во дни скорби молись с душой скорбной, молись слезно. Частое коленопреклонение предписывает теперь и святая Церковь. Сколько раз во время каждой службы она вызывает на такую коленопреклоненную молитву! С любовью делай это. Коленопреклоненная молитва, соединенная со смирением и сокрушением сердечным, a больше всего с любовью, — это жертва самая благоприятная Богу: Бог умилостивляется ей.

«Помилуй сына моего», взывал отец несчастного отрока. Взывай и ты о помиловании. Господь двояко поступает с грешниками, — с одними по милосердию, с другими по правосудию. Если Он по правде Своей будет поступать с нами, кто оправдается перед Ним? и чего заслужим мы с тобой? Очевидно, оправдаться нам нечем, окажемся мы достойны одного — это наказания. Но если Он поступит по милосердию, то Он от наказаний может нас избавить и грехи простить, как будто бы их и не было у нас. Вот поэтому то мы и должны взывать чаще: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Боже, милостив буди мне грешному», т. е. поступи, Господи, с нами не по Твоему строгому суду, не по Твоему правосудию, не по грехам нашим, a по Своей милости. Кто кается, смиряется, сокрушается, прибегает к Его милосердию, надеется на Него, тех Он милует, a с грешниками нераскаянными, упорными, ожесточенными поступает по Своей правде, и их тогда за их деяния ждет тяжкая участь.

Отец молил Спасителя о «сыне своем.» A нам о чем молиться? Мы же будем молиться о душе своей. Несчастна наша душа во многих отношениях. Она не менее несчастна, как и бесноватый сын этого отца. И ее мучат бесы — это бес самолюбия, когда помешаны мы бываем на своем «я», когда слово «я» не сходит в разговоре с языка нашего, — это бес сребролюбия, любостяжания, когда все мысли наши заняты одним приобретением, увеличением своего состояния, часто без разбора средств, часто без всякой цели, не зная, кому и для чего собираем его, — это бес чревоугодия, когда заботы о пище и питье не выходят ум нас из головы даже в эти постные дни. И в это время, подобно израильтянам в пустыне, мы требуем и взываем: «мяса хотим, без мяса жить не можем, дайте нам мяса, умираем мы без него.» A другого мучит бес пьянства. Несчастный, он не в силах удержать себя и в эти святые дни.

Часто в эти-то дни особенно жестоко мучит его плотская страсть, как бы наперекор тому, что предписывает Святая Церковь. A тяга к нарядам, к увеселениям? О, сколько и из-за них терпят беспокойства, расстройства и огорчений! Нет, нам не перечесть того, что приходится терпеть душе грешника от этих бесов, сидящих в ней, от этих жестоких страстей, гнетущих ее. Но, палимый страстями, мучимый совестью, грешник часто ищет облегчения, отрады, покоя себе.

Где же найти этот покой, это исцеление от удручающей страсти? Отец несчастного отрока обратился к ученикам, но они не смогли исцелить, a помог ему Сам Небесный Врач душ и телес. Он сказал слово, и бес вышел, и душа стала свободна от него.

Обращайтесь и вы, жаждущие исцеления от своих страстей, прежде всего к преемникам апостолов — пастырям церкви, — своей силы у них нет освободить вас от обладающего вами греха; они немощны, но они могут молиться за вас, они могут дать добрый совет вам, указать средства ослабить в себе ту или другую страсть; они поскорбят, поболеют с вами о вашей душевной болезни, и то много значит, — открывайте и им свои душевные язвы, но главное, ищите силы у Обладателя сил. Он, Всесильный, при жизни не одному отроку несчастному помог, Он множество подобных несчастных исцелил, Он даже мертвых воскрешал. Он, наконец, в Самом Себе победил смерть, став выше ее и воскреснув из мертвых Своей Божеской силой. Неужели только для вас недостанет этой силы? «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам» (Матф.7:7).

Господи, мы все больны, все мы подобны отроку бесноватому, — поэтому просим Тебя: по множеству милости Твоей ко всем нам, прииди и всех нас исцели и помилуй!

Призывая нас к великому подвигу в течение Четыредесятницы, Святая Церковь, как мудрая воспитательница, старается внушить нам мысль о тяжести вины, висящей на плечах человечества, — вины греховности, облегчить которую мы можем только молитвой и постом. Но наша немощная природа не вынесла бы бремени этого вполне заслуженного нами креста, и пала бы под ним, если бы мы только постоянно слышали все один и тот же строгий призыв к все усиливающемуся подвигу, к неослабному исполнению нравственного долга, без всякой примеси тона ободрения и надежды. И Святая Церковь, снисходя к нашей немощи, уже с половины Великого Поста в своих песнопениях видимо смягчает свой тон, начинает все более говорить словами ободрения и утешения, и в них уже слышится не столько тон строгой воспитательницы, сколько нежный тон бесконечно любящей матери, которая своей лаской поднимает унылый дух своих чад.

Уже начинает оживать природа; весеннее солнце своими живительными лучами сжигает зимний саван земли; струятся с гор потоки вешних вод и в воздухе уже звенит радостная песнь жаворонка, возносящего хвалу Отцу небесному, Который дает жизнь и веселье всему Своему творению. Ободряется и первенец творения — человек, и слышит из уст святой матери — Церкви бесконечно радостную весть, что «днесь спасения нашего главизна», загорается заря нашего спасения, как предвестие близкого восхода Солнца правды, Христа Бога нашего. Эта «главизна нашего спасения» есть зачатие Избавителя мира, и рассказ об этой великой тайне благочестия составляет предмет евангельского чтения за литургией в праздник Благовещения Пресвятой Деве Марии. [603] Вникнем же в это чудесное благовестие, представляющее неиссякаемый источник духовного назидания и утешения.

Человечество уже до дна испило горькую чашу своего рабства греху и смерти и более чем когда-нибудь жаждало избавления. Все истинные израильтяне, которых к сожалению было уже немного в это тяжелое время, только и жили «чаянием утехи Израилевой», и оно наконец осуществилось самым неожиданным образом. Судя по человечески, можно бы ожидать, что Избавитель мира явится на землю с громом и славой, как и подобало бы явиться потомку Давида и Сыну Божьему, и многие действительно ожидали его в таком именно виде. Но мысли человеческие проникнуты земной суетностью, и они не соответствуют Божьему величию, которое велико не внешним блеском, а своей внутренней силой. Потому и величайшая тайна благочестия явилась совершенно в иной обстановке, чем как предполагала человеческая суетность.

Не в Иерусалиме и не в одной какой-либо из столиц мира совершилось величайшее из мировых событий, a в далекой глуши, в полуязыческой Галилее, в ничтожнейшем из городов ее — Назарете. Вследствие своей ничтожности он не значился даже в ветхозаветной географии среди других израильских городов, и y людей о нем составилось презрительное мнение, так что ходила даже поговорка: «из Назарета может ли быть что доброе?» И однако в Назарете именно и загорелась первая заря человеческого спасения. Незамечаемый и презираемый людьми, он был велик и славен перед Богом, потому что там именно жила та чистейшая и душой и телом Дева, которая должна была сделаться орудием избавления всего человеческого рода.

Как плод слезных молитв благочестивых родителей, с детства воспитавшись под благотворным влиянием храма с его священными песнопениями, обрядами и служениями, она и в Назарете под кровом своего нареченного обручника, престарелого Иосифа праведного, всецело жила духовной жизнью, питаясь не хлебом только, a главным образом — словом Божьим. О том, насколько Пресвятая Мария была глубоко знакома со Священным Писанием, показывает ее дивная песнь, вылившаяся из ее восторженной души под влиянием радостной беседы с праведной Елисаветой. Эта песнь представляет собой как бы драгоценную ткань, сотканную из лучших и благодатнейших изречений Священного Писания.

Другие назаретские девы, конечно, предавались обычным земным мечтам и удовольствиям, a для нее все счастье жизни заключалось в постоянном общении с Богом, и она все более и более возвышалась духом, пока наконец не созрела для восприятия самого Бога!

По преданию, она сидела уединенно, углубившись в чтение Священного Писания. Ничто мирское не занимало ее души и — вдруг она слышит сладостный, но незнакомый ей голос: «радуйся, благодатная!» [604] Невольно обращает она свой взор в сторону говорящего и видит перед собой блистательного юношу. Смущается ее чистая девическая душа, и она не знает, что ей и думать о таком странном явлении. Не есть ли это искуситель, который хочет обольстить ее подобно тому, как некогда он обольстил Еву? Она смотрит на него смущенным взором и в ее душе является желание, чтобы он, этот непрошеный гость, так неожиданно вторгшийся в ее уединенное помещение, поскорее удалился от нее. В ней, быть может, даже шевельнулось и чувство опасения за свою честь, именно, чтобы об этой встрече не проведал как-нибудь Иосиф, что могло повлечь за собой всевозможные неприятности. [605]

Но услышав вслед затем слова: «Господь с тобою», напомнившие ей, что с таким именно приветствием обращался когда-то к Гедеону ангел Господень, принесший ему весть об избавлении народа от тяжкого ига, она несколько успокоилась. Нечего бояться того, кто приходит во имя Господне! После такого приветствия она даже, по благочестивому размышлению святого Иоанна Златоуста, пригласила вестника войти вовнутрь ее комнаты и поведать, что ему нужно. Она трепетала в ожидании того, что может сказать ей этот необычный посетитель, a он продолжал: «Благословенна ты между женами.» Видя, однако же, продолжение ее смущения, он, чтобы ободрить ее еще более, сказал ей: «не бойся, Мария; ибо ты обрела благодать у Бога.»

Радостные, глубоко-поразительные слова, но они не рассеяли ее смущения. Она, скромнейшая и неприметнейшая из дев назаретских, отнюдь не считала себя достойной такой великой чести, и для ее смиреннейшего сердца такая похвала была невыносима. Она смутилась еще больше, но уже в состоянии блаженного умиления внимала словам благовестника, которые все более и более становились для нее непостижимыми, хотя и неизреченно сладостными для слуха.

«И вот, продолжал архангел Гавриил, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус.» Она слушает и не верит своему слуху. Неужели это она именно та благословеннейшая из дев, о которой предвозвещал пророк Исаия, говоря: «се, дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут Ему имя: Еммануил, что значит: с нами Бог?» Это пророчество Исаии было одним из благодатнейших изречений, на которых с особенным благоговением останавливались все чающие утехи Израилевой, и можно с уверенностью предполагать, что и Пресвятая Дева не раз останавливалась на нем своей мыслью, сердечно благословляя Ту, которая именно явится исполнительницей этого великого предвозвещения. Но она по своему безграничному смирению не смела и помыслить, чтобы к ней именно могло оно иметь хоть самое отдаленное отношение.

A небесный вестник между тем продолжал: «Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова во веки, и царству Его не будет конца.» Да, все это есть лишь повторение слов великого пророка, все это относится именно к Мессии, пришествия которого чают все истинные израильтяне. Так неужели на нее именно выпала бесконечно счастливая доля, предвозвещенная пророком?

От радостного восторга она теряется в своих мыслях и не знает, что ей сказать или подумать. Теперь она вполне поняла, что имеет дело не с искусителем, a с истинным благовестником, изрекающим словеса правды. Но ее смирение все-таки не хочет примириться со столь непостижимым величием, и она, чтобы так или иначе отклонить от себя эту великую честь, указывает на противоречивость предсказания с ее положением. Ведь она девственница по обету, и рождение от нее Сына немыслимая вещь!

Конечно, она не раз читала пророчество Исаии, и ее вера отнюдь не находила противоречия в нем. Только теперь, когда это пророчество прилагалось именно к ней, она изумилась этому противоречивому сочетанию понятий — девство и рождение! «Как будет это, сказала она ангелу, когда я мужа не знаю?»

Это не было сомнение, к которому неспособно было искреннее, верующее сердце Марии, a лишь именно недоумение ее простого, человеческого разума. Когда праведный Захария выразил свое сомнение касательно сделанного ему обетования, то поражен был немотой.

A так как вопрос Пресвятой Девы был только недоумением, то ангел немедленно разрешил его, вполне раскрывая великую тайну благочестия: «Дух Святый, сказал он, найдет на тебя, и сила Всевышнего осенит тебя; почему и рождаемое святое наречется Сыном Божьим.» Над нею совершится то же самое творческое дело Божье, которое совершилось «в начале» над только что сотворенным бесформенным веществом, когда над ним носился Дух Божий, оплодотворяя мертвое вещество. Подобно тому, как родоначальник древнего человечества был создан из земли и воспринял душу от самого Божьего дыхания, так и теперь родоначальник нового человечества родится от непорочного вещества, имевшего оплодотвориться под наитием Святого Духа.

Пресвятая Мария в умилении слушает слова архангела. Она не просит даже знамения в подтверждение этого непостижимого и страшного благовестия, как требовали его многие ветхозаветные праведники, потому что в ее душе исчезли все недоумения и царствовала безграничная вера; но сам архангел дает ей таковое знамение: «вот и Елисавета, родственница твоя, называемая неплодною, и она зачала сына в старости своей, и ей уже шестый месяц. Ибо у Бога не останется бессильным никакое слово». [606] Хотя это событие находится в видимом противоречии с законами бытия; но Творец, давший эти законы, не связан ими. Они в Его длани лишь гибкие пружины, которыми Он может управлять по Своей мудрости и Своему милосердию.

Изречение это всеозаряющим лучем запало в душу пресвятой Марии, возводя ее на высоту духовного разумения. И тогда вся сила ее веры и упования выразилась в ее ответе ангелу: «се, раба Господня; да будет мне по слову твоему.» Имея дело со святейшей и, следовательно, свободнейшей личностью, архангел не только сообщал ей благовестие, но и убеждал ее признать его и дать свое согласие. И когда она выразила свое согласие, то в этот именно момент совершилась та неизреченная тайна любви и благочестия, осуществления которой жаждало греховное человечество.

Небо и земля сочетались в этот момент, «Слово стало плотью» — и загорелась заря нашего спасения. Вместе с тем в словах пресвятой Марии слышится не только согласие, но и желание, чтобы Бог благоволил исполнить все предвозвещенное, чтобы через нее явился миру Христос, Избавитель человечества. Наконец это было и выражение ее полнейшей самопреданности на волю Божию, предвосхищение той молитвы, в которой ее Божий Сын учил нас впоследствии молиться к Отцу небесному: «да будет воля Твоя!» И ангел отошел от нее, унося с собой весть, от которой должны были возликовать все силы небесные.

Итак, совершилось величайшее событие в мире. Как на заре жизни рода человеческого совершилось событие, которое повергло все человечество в рабство греху и смерти, так теперь совершилось другое событие, которое должно было избавить людей от этого рабства. И то и другое совершилось через посредство женщины. Ева и Мария — обе праматери, но одна из них праматерь человечества падшего, греховного, a другая — человечества возрожденного и освященного.

Отсюда само собой становится понятным, какое значение женщина имеет в судьбе человечества. Она именно источник и проклятия, и благословения. Из-за нее человечество в течение пяти с половиной тысяч лет несло тягчайшее иго божественного проклятия и отвержения, было жертвой всяких бедствий и заблуждений, за что оно в свою очередь мстило их виновнице, подвергая женщину всевозможным унижениям. Но через нее же воссияла и заря нашего избавления и спасения. Великие события находят себе отображение и в обыденном течении жизни. И теперь женщины могут быть источником и бедственности, и спасения, смотря по тому, примеру какой из праматерей они более следуют. К несчастью, в наш век оказывается немало таких, которые больше подражают Еве, чем Марии, и неразумно поддаваясь внушениям искусителя до дна познать добро и зло, низводят на целые поколения проклятие всевозможных бедствий и заблуждений.

Особенность женщины и состоит в том, что всякое совершенное ею добро или зло не ограничивается только ее личностью, a по наследству передается и целому поколению. Пусть же они, хотя бы в виду этой великой ответственности за целые поколения, не увлекаются примером своей первой праматери, a берут себе за образец ту смиренную деву назаретскую, которая своим благочестием и всецелой преданностью воле Божией принесла спасение человечеству, за что и славословят ее неумолчно небо и земля, a Святая Церковь прославляет ее, как «честнейшую херувим и славнейшую без сравнения серафим.» Вот до какого неизреченного величия может подняться своими добродетелями женщина, и этот путь истинной славы открыт и для всех других женщин, были бы только они достойны того.