Образцы церковной проповеди

Слово в Неделю 14-ю по Троице. [282]

"… и в Израиле не нашел Я такой веры "
(Мф. 8:10).
Чудное явление! Римский сотник и, следовательно, с детства язычник, удостоен такого высокого одобрения со стороны Господа. "Истинно говорю вам: и в Израиле не нашел я такой веры," так сказал Господь о Капернаумском сотнике окружающим Его.
Без сомнения, Спаситель не имеет здесь в виду таких людей, каков был богоприимец Симеон и немногие, подобные ему. Но если и большинство Израиля, большинство тех, которым даны были обетования, возвещены пророчества, предложены наставления в вере истенной, не имели такой веры, какую имел римский сотник, — не унижение ли это Израилю? Не честь ли сотнику? Не явление ли это необыкновенное и достойное изучения? Так, капернаумский сотник вполне заслуживает того, чтобы рассмотрели мы качества его, для нашего назидания.
Старейшины иудейские, поветствует Святой Евангелист Лука (7:4–5), свидетельствовали о сотнике: "он достоин, чтобы Ты сделал для него это, ибо он любит народ наш и построил нам синагогу." Судя по такому отзыву, сотник настолько был внимателен к вечным потребностям души своей, что несмотря на положение свое в языческом свете, несмотря на невыгодные отзывы язычников о иудействе, признал достоинство откровенного учения, — признал искренней душой, так что построил на свой счет дом молитвы и изучения закона Моисеева.
Да, холодность к вере, равнодушие к Богу, источнику всего доброго и прекрасного, как бы ни были блистательны дарования ума и сердца, показывают в человеке не человека, а что-то близкое к животному или к духу отверженному. Ибо тогда в человеке нет жизни человеческой, так же, как живой дух человеческий, отличие и украшение человека, не может не любить Бога своего и Его истину. Сообразите после того, что значат христиане, для которых вера лучшая, вера самая чистая и самая высокая, какова вера христианская, — предмет самого холодного внимания, если только не презрения? О земной жизни, о ее удобствах, о ее удовольствиях — заботы днем и ночью; а о религии святой, если говорят, то вовсе не ради нее самой; о церкви Божьей, где должны воспитываться и усовершаться все высокие потребности духа, поминают лишь для того, чтобы блеснуть умом, в сущности мелким, и отпустить колкости злости на счет служителей ее. Любовь к Святой Вере называют фанатизмом.
Если хотите, можете услышать и широкие толки о вере: но о какой? О всякой, только не о преданной Божьим откровениям; о всякой, какую кому захочется призвать по рассчетам страстей, по произволу ума, состоящего на службе у своеволия. Это называют правом свободы, правом совершенствующегося человечества. О Боже мой! Что скажешь Ты на суде Твоем этим христианам? Кровь Сына Божьего, пролитая за людей, ни во что вменена. Евангелие, возвещенное в сопровождении стольких чудес, оказалось не нужным, оно заменено торговыми книгами или произведением ума, опьяневшего от своеволий. Напрасно были посланы апостолы во вселенную; напрасно воспитаны Святым Духом отцы и святители церкви! Братия! Люди заставляют природу духовную считать за одно и то же, что истину и ложь, святость и нечестие, путь жизни и путь погибели — но природа, оскорбленная насилием, грозно отомстит людям за себя в свое время.
Это так верно, как верно то, что мы существуем. Это так верно, как верно то, что есть Бог всемощный и грозный против нечестия.
Другая черта, указываемая евангелием в Капернаумском сотнике, — это его сердечное сострадание к больному служителю своему. Он просит старейшин иудейских упросить Врача о помощи (Лук. 7:3 [283]), поручает передать Господу Иисусу просьбу его: "Слуга мой лежит дома в расслаблении и жестоко страдает" (Мф. 8:6). Какая нежная любовь к слуге звучит в этих словах! Сколько забот о больном рабе!
Братия! Апостол говорит христианам: "Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного" (1 Тим. 5:8). Что это значит? Отчего такой строгий приговор немилосердому христианину? Оттого, что отличие христианской веры — любовь. "По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою" (Иоан. 13:35), сказал Господь наш. Потому, если христианин не имеет любви заботливой о счастьи другого: он не христианин, в нем нет существенного отличия христианина. Поскольку же и лучшие язычники оказывают сострадание к несчастным, то несострадательный христианин — хуже и язычника.
Так христианский начальник, христианский хозяин дома должны заботиться о здоровье и счастьи служащих и подчиненных, должны помогать им в их нуждах, сколько могут. Они должны твердо помнить, что подчиненные их — братья им по природе и во Христе и что милосердый Господь соотносит к себе Себе то, что сделано будет для этих невидных людей. "Ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе? Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне" (Мф. 25:42–45). О! худо будет душам черствым и холодным, глухим и слепым для скорбей братий своих!
Сострадание к больному слуге заставило искать помощи для него. Но где взять помощь? Он слышал о чудесах галилейского Учителя и вероятно сам был очевидцем некоторых из них. Душа его уже признавала в Нем Чудотворца. Любовь сострадательная, заботливая о больном слуге, расширила веру его в Чудотворца. "Господи, говорит он Иисусу, слуга мой лежит дома в расслаблении и жестоко страдает."
Можно бы принять воззвание: "Господи," за выражение почтительной учтивости, но не в устах благоговейного и верующего сотника. Он считает достаточным сказать о сильной болезни слуги и уже уверен, что без просьбы его благой Господь примет участие в больном и мощный Чудотворец исцелит его. Вера его в Иисуса так была высока, уважение его к Нему так было велико, что по его вере стоит Господу Иисусу сказать слово и слуга его будет здоров. "Ибо я и подвластный человек, говорит он, но, имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: пойди, и идет; и другому: приди, и приходит; и слуге моему: сделай то, и делает" (Мф. 8:9). Твое ли слово не выполнится? Скажешь больному: будь здоров и будет здоров. Сотник признает в Иисусе всемощного властителя над природой, Того Владыку, Которому все покорно.
Христиане! зачем мы жалуемся, что нас тяготят скорби необлегчаемые, несчастья неотвратимые? Если бы молились мы с такой же глубокой искренностью, как молился сотник: не тяготили бы нас скорби. "И не совершил там многих чудес по неверию их," свидетельствует евангелист (Мф. 13:58). Мы столько же малодушны бываем в несчастьи, сколько самонадеянны в счастьи: а то и другое оттого, что нет в нас искренней, благоговейной веры в Господа. Гордость наша настолько же труслива бывает в бедах, насколько заносчива в часы покоя — вере святой, надежде, обращенной к Господу, нет в нас места. Слово Господа непреложно; "если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: "перейди отсюда туда", и она перейдетчего ни попросите от Отца во имя Мое, Он даст вам" (Матф.17:20, Иоан.15:16) Так будем искренне молиться Господу, будем молиться всей душой и — всемощная благость подаст все нужное нам для времени и вечности. Будем молиться, как молился сотник. Господи! Тебе все возможно, и если благоугодно мудрой благости Твоей, — пошли помощь Твою. И помощь будет послана, в том или в другом виде.
Евангелие указывает на еще одно высокое качество в сотнике — глубокое смирение, качество более всего нужное для нас, грешных.
Сотник был лицом почетным по званию своему; а римский сотник в Иудее значил очень много: участь города была в его руках. Капернаумский сотник снискал себе и другое величие, кроме величия власти: за его услуги, за его благодеяния местные иудеи высоко уважали его. И при такой силе власти, при таком общем уважении сотник понимал духовную свою бедность, как очень немногие. Когда Господь Иисус сказал: "Я приду и исцелю слугу," сотник отвечал: "Господи! я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой." Так мало он о себе думал! Так смирение его неземное вошло в спор с благостью небесной, признавая себя нестоющим посещения ее.
О Боже мой! и я, приступая к великому таинству Твоему, говорю устами: "недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой."
Но это говорят уста, — а сердце? Ох! Оно холодно и немо. Оно не трогается, оно не содрогается от мысли о безграничном величии Твоем и о недоступной святости Твоей. Оно не трепещет от ужаса перед тяжестью грехов и беззаконий моих. "Боже, милостив буди мне грешному!" Друзья мои! когда приступаете вы к Святому Причастию, будите душу свою от бесстрашия; старайтесь восчувствовать гнусность грехов и нечестий своих; трепещите перед величием Того, кто идет под кров души вашей. Кто мы и кто Он? Если бы и не было у нас грехов более, чем волос на головах наших, — кто мы перед Беспредельным? Что у нас своего, кроме грехов? Дарования ли ума? Доблести ли воли? Почетные ли звания? Богатство ли? Здоровье ли? Красота ли? Все, все — не наше. И к тому же за все это должны мы дать отчет Господу; должны отвечать, так ли, на то ли употребили бы данные дары, на что даны они? Как же не безумна в нас каждая гордая мысль? Как же не преступно каждое движение самоуслаждения? У каждого из нас душа его страдает болезнью расслабления, которая выше всех благ мира. Господь хочет войти в дом души его, готов внести жизнь и силы в расстроенный организм. Надобно только, чтобы душа искренне сознала, живо чувствовала свою немощь, сокрушалась о грехах своих. Тогда душе сказано будет: "как ты веровал, да будет тебе."
Усвоим себе качества Капернаумского сотника, удостоившегося одобрения Господом. Усвоим любовь к Святой Вере, любовь к несчастным братьям, Веру живую и смирение Святое. Тогда и каждому из нас скажет Господь в вечности: "как ты веровал, да будет тебе." Аминь.

Образец истинной веры

В евангельском чтении предшествующей недели нам был преподан глубокий урок, что нельзя служить двум господам — Христу и мамоне, как бы этого хотели те, кто не имеют достаточно решимости всецело отречься от мира. Теперь Святая Православная Церковь показывает, чего ждет и требует от Своих последователей Спаситель Христос. Он требует от них глубокой и искренней веры в свое Божество со всеми Его божественными свойствами, и в доказательство этого Святая Церковь приводит в своем евангельском чтении на воскресной литургии Четвертой Недели по Троице образец истинной веры, удостоившейся божественного удивления и похвалы от самого Христа. [284]
Закончив Свою дивно-божественную нагорную проповедь, вызвавшую всеобщее изумление в народе, который открыто выражал свой восторг и дивился учению Его, ибо Он учил как власть имеющий, а не как "книжники и фарисеи," божественный Учитель сошел с горы и отправился в прибрежный город Капернаум. Это был, можно сказать, центр общественного служения Христа в Галилее, так что в этом городе находилось более или менее постоянное Его местопребывание и в него именно Он возвращался после всякого кругового проповеднического обхода страны, как в свой город. (Ср. Мф. 9:1 [285] и Мар. 2:1 [286]).
Расположенный на северо-западном берегу Галилейского озера, в том пункте, где к нему примыкает знаменитая своим плодородием долина Геннисаретская, и окруженный со всех сторон цветущими городками и селениями, Капернаум представлял собой один из самых бойких городов Галилеи во времена Христа, тем более, что через него шел весьма популярный торговый путь, по которому непрерывно тянулись караваны, направлявшиеся от берегов Средиземного моря и из глубины Палестины к Дамаску и обратно. Благодаря этому счастливому положению, Капернаум, бывший сначала простой деревней [287] и ни разу не упоминаемый в Ветхом Завете, быстро вырос и разбогател, украсился роскошными домами и дворцами, развалинами которых и доселе усеян берег, и вследствие своей важности был избран римлянами в качестве того пункта, где устроена была таможня для взимания пошлин с провозимых товаров, а вместе с тем и учрежден военный надзор, для которого там расположен был один из римских отрядов. И вот начальник этого отряда, так называемый сотник, [288] и был той личностью, которая удостоилась сделаться предметом возвышенной похвалы Христа в качестве примера и образца истинной веры.
В виду того, что Христос постоянно пребывал в Капернауме, личность Его уже достаточно была известна там, тем более, что Свое пребывание в городе Он постоянно ознаменовывал то возвышенным учением в синагоге, то чудесами. Тут именно несколько раньше состоялось исцеление сына одного царедворца (Иоан. 4:46–54 [289]), а затем и массовое исцеление множества больных всякого рода. Подобные необычайные дела назаретского Учителя конечно должны были обратить на себя внимание и римского сотника, на обязанности которого было следить за всеми выдающимися движениями и явлениями во вверенном его надзору городе и округе. Так как за Христом постоянно ходили массы народа, часто восторженно приветствовавшего Его в качестве Сына Давидова, то римский сотник мог бы усмотреть в этом зачаток опасного политического движения.
Кроме того, римляне вообще, как известно, да крайности не любили иудеев, так что смотрели на них как на самый суеверный и темный народ, способный лишь на всякие выходки неразумного фанатизма. Их религия, обряды и закон были предметом постоянных издевательств со стороны римских сатириков, и это воззрение разделял даже знаменитый Сенека, который назвал иудеев самым злобным и проклятым народом. Πро них ходили у римлян самые чудовищние росказни, вроде того, что они поклоняются ослиной голове и составляют потомков прокаженного племени, изгнанного некогда из Египта. Неудивительно было бы, если бы и сотник римского отряда, расположенного в Капернауме, смотрел на иудеев такими же глазами. Но он был человек совершенно иного настроения.
Оказавшись по долгу службы в стране иудейского народа, он, присмотревшись к его религии и жизни, убедился, что римские росказни про этот народ составляют в огромной своей части плод досужего или враждебного вымысла, коренившегося и пышно разросшегося на почве национального религиозного предубеждения, и напротив понял, что если где искренняя и добрая душа может находить себе удовлетворение, то только именно в этой религии, носившей на себе несомненную печать божественной возвышенности и сверхчеловеческого происхождения. Он был, очевидно, одной из тех многочисленных в то время личностей, которые, убедившись в полной несостоятельности язычества, доживавшего свои последние дни, и не имея склонности искать удовлетворения своему тоскующему сердцу в излишествах чувственной жизни, искали себе духовного удовлетворения в возвышенных проявлениях божества в религиях далекого востока.
Близкое соприкосновение с иудеями окончательно убедило его, что если какая из восточных религий заключает в себе истину, то именно только иудейская, и под влиянием этого убеждения он по всей вероятности принял эту религию, т. е. сделался одним из "пришельцев." Как неофит, он относился к иудейской религии с пылом первой привязанности, не только приносил требуемые законом жертвы, но и даже на собственный счет построил в Капернауме превосходную синагогу, колонны и пилястры которой исследователи предполагают видеть в богатых развалинах теперешнего Телл-Хума, и вообще полюбил иудейский народ. При таком настроении понятно, что благочестивый сотник не был уже представителем того хищного римского орла, который лишь расхищал народное достояние, грабил и разорял, за что и был предметом всеобщей ненависти и проклятия, но был добросовестным хранителем общественного порядка и покровителем города. За такую доброту души он и удостоился величайшей милости от Христа — в виде особого благодеяния ему, а также и великой похвалы от божественного Сердцеведца.
Kо времени возвращения Христа в Капернаум у этого римского сотника тяжело заболел один любимый слуга или раб. Уже то, отмеченное Святым Евангелистом Лукой обстоятельство, что сотник дорожил этим слугой, обнаруживает в нем доброе сердце, которое не только не огрубело под влиянием обычной военной суровой дисциплины и грубых испытаний боевой жизни, обыкновенно приучающей легко смотреть на значение человеческой жизни вообще, но и победило известное бесчеловечие римского закона по отношению к рабам. В глазах римского закона раб не считался человеческой личностью, а был, так сказать, одушевленным орудием, [290] которое держалось до тех пор, пока оно было пригодно для своей цели и бессердечно забрасывалось, когда переставало быть полезным. И масса римских господ отнюдь не стояла выше этого юридического бессердечия, так что история сохранила на своих страницах примеры вопиющего бесчеловечия, показывающего, до какой жестокости может доходить человек, когда он не встречает должного ограничения своему самовластию в отношении к подобным, но подчиненным ему существам.
Даже лучшие мыслители не чужды были такого воззрения, и по Катону, напр., "когда раб становился дряхл или болен, то его следовало продать вместе с старыми волами и старым железом на слом." [291] Надо было иметь исключительно доброе сердце, чтобы победить подобное узаконенное бессердечие, и эту победу человеколюбия над жестокостью блистательно одержал римский сотник в Капернауме. Когда заболел у него раб, он окружил его всевозможным попечением, очевидно, принимал все меры к облегчению его страданий и сам страдал за него душой. Но все было напрасно. Страшный недуг, вероятно паралич, в связи с ревматизмом или солнечным ударом, обычным явлением в жарких странах, быстро развивался и больной уже лежал при смерти. Не оставалось никакой надежды на земную помощь, а языческие боги были немы и бессильны, да и сотник, как и большинство римлян его времени, конечно давно уже постиг всю тщету язычества, что и побудило его привязаться к иудейству. И он мог уже неоднократно убедиться как из истории, так и теперь из наличной действительности в том, что если сила Божья действует в мире, то именно в народе иудейском.
Вот и в самом Капернауме уже сколько совершилось великих чудес и исцелений, о каких и понятия не имеет миродержавный Рим, где знатнейшие вельможи и сами гордые, обоготворенные народным раболепством, императоры с целью предохранения себя или исцеления от болезней имели обыкновение окружать себя, по саркастическому выражению Тацита, целыми стадами знахарей, халдеев, математиков, астрологов и вообще тех обманщиков и шарлатанов, которые пожинали богатую жатву на ниве римского суеверия, явившегося как жалкая, но неибежная замена полного упадка веры в богов. Какое необычайное движение произошло бы в Риме, если бы в нем появился этот великий Учитель, слово Которого имело чудесную силу исцелять как душу, так и тело. Но языческий Рим, как и вообще языческий мир был недостоин такого Учителя, Который поэтому и не выходил за пределы Своей родной страны. Если же недостоин был даже миродержавный Рим, то конечно смеет ли думать какой-нибудь римский сотник о том, чтобы на него мог обратить внимание этот великий Учитель. Конечно Ему стоило только сказать слово, и его любимый раб, находящийся в предсмертной агонии, был бы возвращен к жизни. Но как обратиться к Нему с просьбой об исцелении, когда Он еще недавно в своей дивно-божественной проповеди на горе прямо говорил: "не заботьтесь!" ибо только язычники предаются всяким заботам и мольбам, забывая или не ведая, что Отец небесный Сам знает, в чем мы имеем нужду.
И вот благочестивый сотник, колеблясь между сознанием своего недостоинства и непреодолимой, глубокой верой во всемогущество Христа, Который один только и мог исцелить его умирающего в жестоких страданиях раба, не знал, что ему делать. Но вера, как и любовь, изобретательна, и он, не находя возможным для себя по своему недостоинству лично обратиться с просьбой к возвратившемуся в Капернаум божественному Врачу душ и телес, надумал обратиться к посредству местных иудейских старейшин, ходатайство которых, как единоверцев и единоплеменников божественного Учителя, могло иметь, по его разумению, больше значения, чем личная просьба самого сотника-иноземца. Старейшины города не замедлили отозваться на просьбу доброго, всеми уважаемого сотника, так много сделавшего для Капернаума, и потому немедленно составилась депутация из наиболее знатных лиц, которая, отправившись к Христу, "убедительно просила Его" помочь больному слуге благочестивого сотника. "Он достоин, чтобы Ты сделал для него это, ибо он любит народ наш и построил нам синагогу." [292] И Сердцеведец немедленно ответил на эту просьбу: "Я приду и исцелю его" (Мф. 8:7).
Время не терпело, и Христос, сопровождаемый депутацией, а также, вероятно, и толпой народа, направился к дому сотника, которому, конечно, наперед было послано известие об ожидающем его посещении. Можно бы подумать, что эта радостная весть приведет сотника в неописанный восторг и он немедленно сделает все приготовления к торжественному приему великого Учителя и, пожалуй, созовет своих друзей и знакомых, чтобы и им показать, вот какой он достойный человек, что не смотря на его языческое происхождение он удостоился посещения со стороны Того, Кого народ признавал если не за самого Мессию, то по крайней мере за великого пророка и предтечу Его! Так бы непременно поступил любой из этих иудейских старейшин, как уже и поступали некоторые, как, напр., известный Симон-фарисей (Лук. 7:36–49 [293]).
Но благочестивый сотник был слишком искренен и скромен, чтобы чувствовать хотя малейшее движение гордости в своем смиренном сердце, и потому он, услышав радостную весть, что Сам Христос идет в его дом, послал к Нему навстречу своих друзей, а затем близ дома вышел к Нему и сам лично и смиренно выражал свое недостоинство, чтобы Тот, всемогуществу Которого повиновались и небо и земля, вошел под его грешный, языческий кров. "Господи! говорил он с чувством искреннего и глубокого благоговения к божественному Врачу, выразившему столь скорую готовность помочь ему в его домашнем бедствии: я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой." [294]
Не только среди язычников, но даже и среди иудеев господствовало убеждение, что чудесная сила может проявляться только через какое-нибудь материальное посредство, через соприкосновение или прием какого-нибудь осязательного средства; вследствие этого и кровоточивая женщина считала необходимым для получения себе исцеления от Христа прикоснуться хотя к краю Его одежды. Римский сотник стал выше этого грубого, материального взгляда и пришел к возвышенному, поразительному для того времени убеждению, что чудейственная сила может действовать непосредственно, через одно слово. Всякие вещественные посредства нужны только для тех, кто сами, так сказать, находятся под властью вещества, но не для Того, Кто повелевает и вещественным и духовным миром. Ему достаточно сказать слово, и все придет в движение для исполнения сказанного. Мир с его видимыми силами перед лицем божественного всемогущества также беспрекословно послушен, как хорошо дисциплинированное войско в руках своего начальника, хотя бы даже такого далеко не первостепенного, каким был римский сотник. Сам будучи подвластным человеком, но имея в своем подчинении воинов, он свободно распоряжается ими, и достаточно сказать какому-нибудь из воинов одно слово: иди, и он идет, или другому: прийди, и приходит, или слуге: сделай то-то, и делает. Если такое значение имеет слово простого римского сотника в отношении к подчиненным ему воинам, то тем бесконечно большее значение должно иметь слово Того, Кто располагает всем воинством сил как земных, так и небесных.
Такое рассуждение могло выйти из уст лишь человека, в сердце которого таилось глубочайшее убеждение во всемогуществе Христа, и так как оно исходило из уст язычника, то оно вызвало восторг удивления в сердце самого Спасителя мира. Если языческий мир, изнывавший и погибавший в бездне неверия, отчаяния и развращения, еще способен был давать из своей среды столь глубоко и искренне верующих людей, как этот благочестивый римский сотник, то он, очевидно, не погиб еще окончательно; в нем тлеется еще искра божественности, живет еще в его темных недрах зародыш добра, который ждет только наступления того благословенного времени, когда явятся богопосланные виноградари, которые удобрят землю, польют иссыхающий зародыш, и он не приминет развиться и разрастется в великое дерево, ветвями которого покроется вся земля. Перед всевидящим взором Христа раскрылась вся величественная картина распространения Его учения, которое должно было пронестись по всей длине земли, от отдаленного востока до отдаленного запада, [295] и на всем этом громадном пространстве оно найдет живой отклик в многочисленных сердцах, томящихся во тьме неведения и жаждущих услышать слово истины и спасения.
Вот этот римский сотник является первым представителем всех этих алчущих и жаждущих правды в языческом мире, и Христос, почувствовав восторг удивления глубокой вере благочестивого сотника, открыто выразил это удивление [296] перед всеми присутствующими и, не обращая внимания на человеческие предрассудки и национальние предубеждения, произнес смиренному сотнику истинно высокую похвалу. "Истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры."
Израильский народ имел все средства и побуждения для своей веры: он был удостоен особого избрания со стороны Отца небесного, ему дан был закон, посылаемы были в назидание пророки, делались величайшие откровения тайн бытия, вся его история изобиловала чудесами и проявлениями Божьей премудрости, благости и любви, и несмотря на все это, вера в нем была слаба, затуманена чисто земными соображениями и придатками, так что вожди народа на самого Мессию смотрели скорее с точки зрения земных интересов и выгод, ожидая в его лице великого завоевателя, который покорит все народы земли и отдаст их во власть иудеев. И вот, находится язычник, который в отношении веры стоит неизмеримо выше этого низменного взгляда и своим добрым сердцем проникает в самую тайну Божьего домостроительства. Очевидно, это славный начаток, приносимый от языческого мира к вратам новоосновываемого Царства Божьего на земле, и этому начатку предстоит великая будущность. "Говорю же вам, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном; а сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов" (Матф.8:11).
До сих пор иудеи считали Царство Небесное своим исключительным достоянием, принадлежавшим им, так сказать, по праву самого родства — в качестве избраннейших и возлюбленных чад Божьих. Их раввины любили предаваться на этот счет самым фантастическим мечтаниям, обнаруживающим все самодовольство и национальную гордыню этого народа. В своих проповедях в синагогах и школах они самодовольно разглагольствовали о том, как "Бог в будущем мире устроит для иудеев торжественный пир, который только издали увидят язычники и будут сгорать и терзаться от стыда своей отверженности." Чтобы рассеять это нелепое самомнение национальной исключительности оказалось недостаточным даже проповеди Иоанна Крестителя, который некогда, изобличая эту тщету плотского упования на родство с Авраамом, как на непременное условие наследования царства небесного, с пророческой образностью говорил, что Бог может и из камней пустыни создать новых чад Аврааму. И вот теперь действительно Господь создавал этих чад из камней пустыни языческого мира, и первый начаток этого нового творения и стоял перед лицом самого Мессии — Христа в лице римского сотника. Не подвергая смирение благочестивого язычника дальнейшему испытанию, Христос подтвердил его веру чудесным проявлением Своего всемогущества. Не переступая порога его дома, Он сказал ему, как бы повторяя его собственное рассуждение о силе слова: "иди, и, как ты веровал, да будет тебе. И выздоровел, как прибавляет евангелист, слуга его в тот час."
Два важных урока заключаются в евангельском повествовании об обстоятельствах этого чудесного события. Первый из них касается самой сущности и основы духовной жизни человека. Мы ясно видим здесь, что собственно в римском сотнике возбудило восторг удивления со стороны Христа-Спасителя. Сотник отличался редкой гуманностью, нежным сочувствием к страданиям своих ближних, в число которых он вводил и презираемых древностью рабов, наконец, необычайным смирением, побуждавшим его уже у самого порога своего дома встречать божественного своего Посетителя заявлениями о своем недостоинстве, хотя даже иудейские старейшины говорили о нем, что он "достоин" посещения и помощи. Писатель нашего времени, кичащийся своим гуманизмом, конечно, прежде всего, обратил бы внимание на эту сторону дела и стал бы прославлять римского сотника за его редкую гуманность и связанные с ней свойства. Но Христос показал, что не в этом сущность и основа духовной жизни человека. Гуманность, любовь к ближним, смирение — все это лишь плоды духовной жизни, а сущность ее заключается в вере, которая и есть источник всех добродетелей.
Только на почве искренней и глубокой веры могут процветать истинные христианские добродетели, и напрасны все усилия философствующих моралистов нашего времени доказать, что человек может быть нравственно совершенным и добродетельным и помимо веры. Все добродетели невера — лишь обманчивый пустоцвет на бесплодном дереве, и рано или поздно они обнаруживают свою призрачность, как это неоднократно уже и доказывалось историей и постоянно доказывает окружающая жизнь.
Только истинная и глубокая вера, постоянно имеющая перед своим сознанием недремлющий Божий Промысел, премудро устраивающий все отношения в жизни и по достоинству оценивающий не только все дела, но даже и все движения человеческого сердца, и способна оплодотворять в душе человека лежащие в ней семена добра и правды, которые, напротив, под влиянием холодного неверия глохнут и засыхают, или дают только обманчивый пустоцвет и вялый, бесвкусный плод.
Вера есть именно тот светоч, который приводит человека к вратам Царства Божьего, за пределами которого тьма, плач и скрежет зубов. Она же и открывает перед нами эти врата, именно врата Церкви, в которую мы входим через крещение. Но вместе с тем связывается и другой, не менее важный урок. Войдя в Царство Божье или в недра Святой Церкви, мы не должны держаться того чисто иудейского воззрения, что этим уже сделано все, мы навсегда очишены от грехов и нам обеспечено лоно Авраамово в загробном мире. Нет, если мы не будем поддерживать в себе светильника веры и не будем оправдывать предоставленной нам через искупительние заслуги Христа Спасителя высокой чести быть сынами Царства Его, то и над нами сбудется пророчество Господа нашего Иисуса Христа, что "многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном," а мы " сыны Царства" — извержены будем во тьму кромешную, где будет плач и скрежет зубов, безнадежное отчаяние и заслуженное терзание при сознании того, что нам дано было так много духовных преимуществ и даров благодати, и мы не только не воспользовались ими, но даже оказались недостойными их.