Образцы Церковной проповеди. Слово в 7-ю Неделю по Троице. [533]

И когда бес был изгнан, немой стал говорить.
(Mф. 9:33).
Какую великую, нужно думать, радость ощутил в сердце этот немой, исцеленный от немоты своей по изгнании из него Христом беса! До сих пор бес пребывал в нем и лишил его дара слова, того дара, которым человек отличается от других живых существ. Горько было его положение. Но вот бес изгнан, способность говорить возвращена, и как это для него было чувствительно. Какую он почувствовал благодарность к Христу Избавителю!
Между нами немного несчастных, лишенных дара слова, в большинстве все мы владеем этим даром, и что чувствуем, что мыслим, чего желаем, все то свободно выражаем, перед кем нужно. Понимают нас, понимаем и мы других. Великая Божья милость! Но всякая Божья милость тогда только на пользу нам, когда мы чувствуем ее, высоко ценим и достойно пользуемся ею во славу Божью, во благо свое и других. К несчастью, нельзя того сказать о даре слова. Многие вместо того, чтобы правильно употреблять его, часто употребляют его во зло, через то и себе вредят и прогневляют Бога, даровавшего его. Когда же это бывает?
Это бывает тогда, когда люди изрыгают слова ропота, жалобы на Провидение, даже хулят и поносят имя Божье. Редко и с немногими это бывает, но все же бывает. Это бывает в несчастьях. Страшное это дело! Господь сотворил человека для прославления Своего святого имени, и дал ему разум и слово, чтобы он вслух всего мира поведал эту славу и вкупе со всем сотворенным хвалил и величал Его — и вдруг вместо хвалы и благодарения и преданности, слышит хулу и поношение Себе! О, какой это страшно великий грех! Небеса поведают славу Божию, а человек не хочет поведать ее! Ангелы трепещут перед Ним и служат Ему, лица закрывая, а человек, ничтожное создание, смеет произносить слова ропота на Него! Вся тварь беспрекословно повинуется Создателю своему, а человек Ему противится! И не делается ли он посредством этого ниже безгласной природы и неразумных животных. О, убоимся этого греха и будем восхвалять Бога одинаково, как в счастьи, так и в несчастьи, исповедуя подобно Иову: "будет имя Господне благословенно отныне и до века."
Во зло употребляют дар слова еще и те, кто изрыгает слова гнилые, сквернословит. До такой степени у иных, особенно у простонародья, укоренилась эта привычка, что они произносят эти слова не во гневе только, но и в дружеской беседе, и не перед одним кем-нибудь, но публично и в каком угодно обществе, в присутствии даже женщин, девиц, даже детей, дома и на улице, в пьяном и трезвом состоянии, произносят, не замечая, что они делают что-нибудь худое, несвойственное им, произносят даже нехотя, когда желали бы и удержаться от того. Послушай, разумное создание, православный христианин: для того ли Господь даровал тебе неоценимый дар слова, чтобы ты осквернял свои уста, свою душу, свое сердце, все существо свое? И это ли благодарность Творцу за него? Вспомни, что ты крест носишь на груди своей. Хоть бы ты постыдился Христа распятого на кресте за твои грехи; хоть бы ты помыслил о Боге вездесущем и всеведущем, который близ тебя, который слышит всякое слово твое и смрадные речи твои; хоть бы ты представил себе, что в другое время этими самыми устами ты молитву произносишь, и тело и кровь Христовы принимаешь: Примет ли Господь твою молитву от уст оскверненных? Достойно ли ты принимаешь Святые тайны нечистыми устами? И не лучше ли тебе уподобиться немому, чем отверзать их только для непотребной брани? A страшный суд? А отчет на этом суде? О, вспомни, христианская душа, все это и устыдись своего поведения.
Во зло употребляют дар слова люди бранчивые, привыкшие укорять и осуждать других; также те, которые лгут, божатся, клянутся. Есть хозяйки, которые с утра до вечера и за дело и не за дело бранят и укоряют прислугу свою. Есть матери, которые не найдут слов ласки для детей своих, а постоянно бранят, клянут их. Есть женщины праздные, которые в том только проводят время, что наводят справки, кто как живет, где что случилось, и из услышанного спешат разглашать всюду только одно дурное. Есть самохвалы, которые любят говорить об одних себе, других унижая, себя выставляя. Есть торговцы, y которых на языке постоянно божба, и сопутствующие ей постоянные обман и ложь, как-будто бы со словами правды и продать нельзя.
Есть люди, которым ничего не стоит самым злым образом насмеяться над другими, наговорить на них разных небылиц, слышанное преувеличить, приукрасить, для которых ничего не стоит извратить песнь церковную, говоренное на исповеди до с насмешкой передать третьему лицу, про духовных лиц разных нелепостей наговорить. Бывают такие бесстыдные, которые в окружении других рассказывают про свои беззаконные дела, которые поют срамные песни, ведут по преимуществу нецеломудренные беседы. Пусть подумают они, на то ли дан дар слова, и так ли его нужно употреблять? Где тут любовь к ближнему, выражением которой должно служить человеческое слово? Где правда и истина, которые прежде всего свойственны христианину? Где страх Божий? Где благоговение перед Богом, которое выражается, прежде всего, в скромной речи, осторожном слове? Где память о страшном суде, на котором придется отвечать за всякое праздное слово? Где назидание, научение ближнего, которое происходит посредством мудрого, здравого слова, и к которому обязан каждый христианин?
Вспомним, братия, Спасителя нашего. О, какой это высокий образец того, как должно употреблять дар слова! Из уст Его исходили только слова молитвы и благодарения к Отцу небесному, слова назидания, поучения утешения, прощения, краткого обличения, и никогда не исходило слов праздных, слов лжи и неправды. Вот с кого нужно брать пример нам, Его последователям! Будем же и мы по этому примеру даром слова пользоваться для дела молитвы. Пусть, прежде всего, молитву твердят уста наши! "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго," "Пресвятая Богородице спаси нас," — и другие подобные им, если не знаем больше. A в беседе с ближними "да будет слово наше солью растворено," как говорит Апостол, т. е. пусть будет слово благоразумным, назидательным. Будем, кроме того, говорить истину и одну истину к искреннему своему, и слово гнилое да не исходит из уст наших, по учению того же апостола. Истина, правда, любовь, назидание, утешение, кроткое обличение, сострадание, вот что пусть преимущественно выражается в словах наших. A чтобы не согрешить словом, для этого, прежде чем высказать что-нибудь, сначала будем обдумывать свою речь, и тогда только говорить, когда найдем, что тут не будет ни кощунства, ни лжи, ни осуждения, ни насмешки, ни укора, ни другой какой-нибудь обиды для ближнего.
A если по неосторожности и по немощи человеческой скажем когда-нибудь что-нибудь лишнее, обидное, вредное, не нравоучительное, то скорее будем каяться в том, и давать обещание впредь быть осторожными в слове. Особенно будем избегать сквернословия, которое, не известно даже у магометан, язычников, а употребляется только у одних русских. Вообще, преимущественно будем говорить о духовных предметах, назидая друг друга псалмами, славословиями и песнями духовными, поя и воспевая в сердцах наших Господу, благодаря всегда и за все Бога и Отца во имя Господа нашего Иисуса Христа". Так учит жить апостол. Так будем жить и мы, и спасемся.

Чудеса Христа по отношению к законам природы и жизни

Воскресные евангельские чтения за литургией в шестую и 7-ю неделю по Пятидесятнице имеют своим предметом повествование о дальнейших чудесах, совершенных Христом после Нагорной проповеди. За литургией в 6-ю неделю предлагается чтение об исцелении расслабленного, а за литургией в 7-ю неделю — об исцелении двух слепцов и бесноватого немого. [534] Эти чудеса, как и все прежние, составляют дальнейшее раскрытие божественного всемогущества Христа в его приложении к разным областям природы и духа, и так как подобного рода чудеса уже рассмотрены нами во всех подробностях их историко-экзегетического значения, то теперь мы сделаем лишь общий взгляд на чудеса в их отношении к законам природы и цели бытия.
В прежнее время чудеса считались одним из самых твердых оплотов христианской веры, так что они выставлялись как одно из решительнейших доказательств в пользу божественного происхождения христианства. Теперь апологету предстоит совершенно иная задача — доказать именно саму возможность и достоверность чудес, потому что новейший рационализм всецело коренится на отрицании чуда, как явления, противоречащего существующим неизменным законам природы.
Главной опорой его в этом отношении служит естествознание, которое знает природу лишь в ее осязательных или эмпирических явлениях, которые действительно находятся в зависимости от неизменных законов бытия; но даже и с этой точки зрения только то естествознание может решительно отрицать чудеса, которое наивно воображает, что доступными его наблюдению явлениями и ограничивается весь круг бытия, и которое не хочет идти дальше точки зрения Вольтера, откровенно заявившего, что он отрицает чудеса потому, что не хочет верить в них. В действительности в этом вопросе все зависит от того, какое воззрение мы имеем на Бога и мир в их взаимном отношении.
Атеист, не верующий в Бога, конечно, не может верить и в чудеса. Без Бога нет и чуда. Не может быть чудес и для материалиста, который ничего не признает, кроме материи, конечного вещества, и не хочет знать существования духа в мире и над миром. Немыслимо чудо также и с точки зрения пантеизма. Если Бог и природа — одно и то же, то понятие чуда есть противоречие в себе самом, так как оно заключает в себе нечто такое, что составляет отступление от законов их неизменного бытия. Таким образом, ни одна из этих систем не признает чуда потому, что не умеет объяснить его себе со своей ограниченной точки зрения. И это совершенно понятно, потому что чудо для своего объяснения требует признания свободного личного Бога, который царствует над миром и в то же время действует в мире, оно предполагает относительную самостоятельность и в то же время зависимость мира от Бога. Но обратимся собственно к рассмотрению той точки зрения, с которой новейшее естествознание думает доказать невозможность чуда.
Все мироздание, говорит оно, представляет собой организованную систему с определенными законами. Эти законы господствуют не только на нашей земле, но и повсюду, куда только могут простираться наши наблюдения. Телескоп открывает нам, что тот же закон тяготения, которым обуславливается падение камня на земле, управляет и движением отдаленнейших звезд. Спектральный анализ доказывает, что те же самые химические законы, какие мы наблюдаем на земле, действуют и на солнце и на неподвижных звездах. Форма земли, слои гор доказывают то же самое в приложении к тому отдаленному времени, когда еще на земле не было и следа существования человека, Повсюду, куда бы мы не обратили свой взор, мы находим лишь крепко замкнутую цепь конечных, управляемых определенными законами, причин и действий. Пока знание господства законов в природе не сделалось достоянием человека, еще можно де было наивно воображать, что Бог то здесь, то там вмешивается в течение природы и производит чудеса. Но с того времени, как это знание, благодаря успехам естественных наук, распространилось среди человечества, нечего больше и думать о чудесах. Чудо было бы произволом со стороны Бога, Который, дав законы, опять произвольно отменяет их, а со стороны мира это было бы нарушением его законо-сообразного течения.
Изложенное возражение есть, так сказать, основной пункт догматики рационализма, и он на все лады высказывается и повторяется всеми сторонниками отрицательной критики. Но пункт, нужно сказать, весьма неустойчивый. Мы можем вполне допускать, что мир есть организованное целое, движущееся по определенным законам. Но следует ли отсюда, что всякое чудо, всякое, скажем, пожалуй, вмешательство божественной воли в это организованное целое есть непременно нарушение? Конечно, нет. Приведем аналогичное явление. Свободная воля человека вторгается в природу: есть ли это нарушение ее законов? Шар, по закону тяжести, должен скатиться вниз по наклонной плоскости. Но если я по своей свободной воле перейму его и остановлю в его движении, то будет ли это нарушением законов природы? Не смотря на вмешательство свободной воли, все движется по законам природы, даже самое действие, вызвавшее акт воли, со всеми своими последствиями находится под господством этих законов. На необработанном поле по законам природы, смотря по свойству почвы, климата и страны, должна развиваться определенная растительность. Но вот приходит человек, вспахивает землю, сеет зерновой хлеб, так что там, где прежде росли только терния и волчцы, образуется великолепная нива; будет ли тут какое-нибудь нарушение законосообразного течения природы? И однако, не будь тут участия свободного действия человека, не с необходимостью данного в законах природы, не было бы и того, что совершилось. A в таком случае нельзя говорить о нарушении законов природы и там, где в нее вмешивается свободная воля Бога. Ведь и при этих последних действиях естественные законы отнюдь не попираются в собственном смысле этого слова.
Вот Христос Своим всемогущим словом останавливает дальнейшее развитие смертельного недуга в организме слуги благочестивого сотника или укрощает разъяренную стихию на Галилейском озере! Было ли тут какое-нибудь нарушение законов природы? Также не было никакого нарушения, как и в том случае, когда я своей рукой останавливаю дальнейшее движение катившагося в силу законов природы шара или когда на место терний и волчцов выростает на поле великолепная пшеница. О нарушении законов еще можно было бы говорить в том случае, если бы чудо заключало в себе произвольную отмену естественных законов, так что Бог по Своей воле лишал бы силы те самые законы, которые Он создал. Но мы составили бы себе превратное представление о чудесном действии Бога, если бы мыслили его как временную отмену законов природы, так что каждое чудо заключало бы в себе собственно два акта — один, через который закон природы отменяется, и другой, через который он опять приводится в действие. Это еще яснее будет в применении к приведенному выше примеру. Само понятие закона природы указывает на то, что известное действие при данных условиях совершается всегда и без исключения.
Но что же делает человек, когда он останавливает катящийся шар или превращает поле в ниву? Изменяет ли он, или отменяет заковы природы? Отнюдь нет, он изменяет только условия, при которых они действуют, и потому из этих же самых законов выходит нечто другое, чем совершилось бы, если бы не вмешивался человек. Но он может вмешиваться, потому что он выше природы, потому что он есть духовное существо, имеет свободную волю. A в таком случае было бы против всякой логики отрицать эту возможность для Бога.
Можно ли считать природу закрытой для свободных действий Творца, именно который и призвал ее к бытию? "Что это был бы за Создатель мира," справедливо восклицает Бейшлаг, "если бы Он сам навсегда запер от Себя двери своего оконченного дома, и, пребывая вне его, оставил бы в нем полноправно распоряжаться призванных Им к бытию разумных духов?" В виду невозможности удержаться на почве полного отрицания чудес, новейший рационализм, пожалуй, даже не прочь (хотя и условно) признать их возможность; но тем решительнее он отрицает их целесообразность. По его воззрению, для Бога в действительности было бы недостойно прибегать к чудесам. Неужели Его творение, спрашивают, так несовершенно, что для поддержания его в ходу то и дело нужно вмешиваться в его движение? Или и Сам Творец неужели настолько изменчив, что Им же Самим данным законам не дает спокойно совершать свое действие и делает постоянные изменения то с той, то с другой стороны? Ни то, ни другое возражение не выдерживает ни малейшей критики.
Чудеса только и могут быть мыслимы как находящиеся в полном согласии с высшей целью, чем именно они и отличаются от ложных чудес, часто представляющих собой пеструю игру необузданного воображения (сравни, напр., евангельские чудеса с теми, которыми переполнены апокрифы, и эта особенность истинного чуда выступит самым поразительным образом). В самом деле, есть ли у человечества особое назначение, известная цель, к которой оно стремится в своем развитии, или все это развитие бесцельно, следовательно, в сущности и нет никакого развития, нет никакой истории, а есть только бесцельная игра случайностей, из которой ничего не выходит и выйти не может? Кто примыкает к последнему воззрению, особенно рельефно высказанному Штраусом, тому остается только безнадежно ожидать разложения нашей планеты, во время которого все, что когда-либо достигнуто и выработано на земле, погибнет без следа, не оставив о себе никаких воспоминаний, и для него чудо, конечно, не имеет смысла. Но кто признает, что человечество имеет поставленную для него Богом цель, тот не может считать неразумной и той мысли, что Бог воспитывает человечество для этой именно цели и что Он для содействия этому развитию в случае надобности оказывает на него Свое влияние и дает ему должное направление. "Только односторонняя привычка в рассмотрении явлений природы," прекрасно говорит Лотце, который был столь же философ, как и естествознатель, "может идею раз навсегда установленного миропорядка, при неизменных условиях которого был бы возможен только один самозаконченный в себе круговорот явлений, предпочитать понятию всемирной истории, в отдельных моментах которой Бог действует не всегда однообразно, но для поддержания мира Своим свободно разумным действием создает нечто новое, дотоле не существовавшее."
Вот в этом именно пункте и расходятся между собой христианство и натуралистический рационализм. Для него природа есть нечто само по себе неизменное; бытие, совершающееся только по своим собственным законам. Кто признает только порядок природы, в котором все явления совершаются в ограниченном круговороте и по раз навсегда установленным законам, — из мирового тумана вырабатываются солнце и планеты чтобы, посуществовав известное время, затем бесследно исчезнуть в необъятном пространстве и дать лишь материал для новых образований — для того именно всякое вмешательство Бога, всякое чудо должно казаться бесцельным и неразумным. Но для кого природа есть богоустановленная основа для жизни духа, кто признает всемирную историю, которая совершается на почве природы, для кого история человеческого рода не есть бесцельное накопление случайностей, а направляющееся к определенной цели развитие, тот признает и чудо, как разумное и целесообразное содействие этому развитию. A если к этому еще прибавить и сознание того, что самое развитие человечества идет не нормально, затемнено и искажено грехом и злом, то признание чуда положительно становится необходимым.
Разве в самом деле окружающий мир настолько совершенен, что уже нисколько не нуждается в мудро управляющей руке?
Увы, не только теория, но и вековой опыт говорит совершенно иное. Уже за тысячи лет тому назад слепой певец Эллады Гомер оплакивал бедственность земной жизни, говоря, что "из всего, имеющего дыхание и жизнь, нет еще существа на земле злосчастнее человека." Рядом с этим свидетельством древности можно привести еще свидетельство такого "счастливца" в обычном смысле этого слова, каким был и признавался всеми Гете. К концу своей жизни этот "счастливец" говорил: "если перебрать всю мою жизнь и сосчитать все те дни, в которые я наслаждался чистым, неомраченным счастьем, то едва ли выйдет больше одного месяца." Можно ли в виду таких заявлений, в виду всей нужды, бедственности, скорби, болезней и смерти, удручающих нашу земную жизнь, можно ли сказать, что этот мир совершенен? В угоду теории — пожалуй, — ведь чего только человек не в состоянии наговорить в пользу излюбленной теории! Но ясный и непровержимый опыт говорит: нет! A если действительный мир, таким образом, несовершенен, а Бог, конечно, не мог сотворить его несовершенным, то, очевидно, он сделался таковым. Каким же образом? Тут мы переходим к решительному вопросу, и притом вопросу, который уже больше относится к совести, чем к разуму. Существует ли грех, или это есть лишь детское представление, с которым нам, высокопросвещенным сынам XIX века, давно пора разделаться? Священное Писание признает грех как факт, и наша совесть, хотим ли мы этого, или нет, тоже утверждает существование его за несомненное. Следовательно, в жизни этого мира уже произошло известное нарушение, в его развитие проникла порча и явился тормоз; а в таком случае, если он, не смотря на это, должен достигнуть цели совершенства, назначенного ему Богом, то он, очевидно, нуждается в содействии Бога, иначе говоря — в чуде восстановления и избавления. Сущность христианства и состоит в признании того, что это чудо уже совершилось, когда Сын Божий сделался человеком и искупил нас. Все другие чудеса, о которых повествуют евангелисты, нужно рассматривать только в связи с этим именно чудом. Ветхозаветные чудеса суть только предвестия и намеки на это чудо, и все отдельные чудеса Самого Христа были только отдельными актами в совершении этого великого чуда. Кто пришел победить грех, а вместе с ним подавить и всякое зло, равно как болезни и смерть как следствия греха, Тот, конечно, в состоянии исцелять больных и воскрешать мертвых; Кто пришел восстановить нарушенное развитие в жизни природы и духа, Тот, конечно, имеет власть над природой и над духом, утишает бурю и изгоняет бесов.
A в таком случае — можно ли смотреть на эти чудесные действия как на нарушение законов бытия? Может ли кто-нибудь считать нарушением жизни тот факт, что врач, приложив к больному организму известные ему средства, делает его опять здоровым? Еще менее смысла в той мысли, которая полагает, что такое вмешательство в движение этого мира, с целью его избавления от зла и восстановления в норму развития было бы недостойно Бога. Отсюда само собой становится ясным, как неоснователен тот взгляд, по которому чудо рассматривается как произвол со стороны Бога. Да и вообще нужно сказать, что те далеко отступают от истинного библейского понятия о чуде и сами себе составляют искаженное представление о нем, которые смотрят на него, как на произвольное вмешательство Бога в ход природы или своенравную игру всемогуществом — без всякой другой цели, кроме намерения показать это всемогущество. Конечно, чудеса служат вместе с тем и проявлением всемогущества Бога живого, царствующего над миром, и цель их, между прочим, заключается в том, чтобы ясно показать человеку, что существует живой Бог, который и творит чудеса (Псал. 76:15 [535]). Но в высшем смысле они только суть доказательства Его любви, чудеса сострадающей, избавляющей и спасающей любви, которая не дает миру, подвергшемуся греху, погибнуть в нем, но хочет вновь направить его с ложного пути развития на истинный, чтобы привести его к предназначенной ему цели бытия. Таким образом, чудеса составляют полнейшую противоположность всякому произволу и в высшей степени целесобразны.
Рассматривая, таким образом, чудеса в свете божественного плана спасения человечества, как Божьи дела, совершаемые для нашего спасения, мы тем самым вступаем на почву величайшего из чудес. Чудо избавления и до сих пор совершается над нами, проявляясь в таинственных влияниях незримо, а иногда и очевидно действующей на нас благодати Божией. Подавленные житейской суетой, мы часто не замечаем их; а между тем вся наша жизнь окружена чудесами, и стоит только вникнуть как в ход нашей внешней жизни, так и особенно в состояния нашего духа, чтобы понять, что действительно вся наша жизнь есть сцепление чудес, приводящих нас к предназначенной нам цели часто не только неожиданно для нас самих, но нередко и против нас самих. И благо тому, кто, сбрасывая с себя иго житейской суеты, так часто отуманивающей нам духовные очи, достигает такой духовной проницательности, что в состоянии становится различать и улавливать таинственные действия благодати. Перед ним с полной ясностью открывается путь, ведущий к предназначенной нам цели совершенства, и он не только сам может твердо идти по этому пути, но и направлять других по нему, и для него уже не может существовать и самого вопроса о том, возможны ли и существуют ли чудеса: это для него столь же излишний вопрос, как вопрос о том, возможны ли и существуют ли волны на океане. Но такая духовная прозорливость не есть исключительная особенность каких-нибудь особенно одаренных личностей; она возможна и достижима и для всех нас, и к ней-то мы и должны стремиться в своем духовном развитии.